Агиография

(10 голосов: 4.6 из 5)

  • Краткий словарь агиографических терминов В.М. Живов
  • Агиография Богословско-литургический словарь
  • Очерки по истории русской агиографии XIV-XVI вв. Б. М. Клосс

Агиогра́фия (греч. «описание святых») (от греческого hagios – святой и grapho – пишу, описываю) – отрасль церковной литературы, содержащая описание жизни святых.

При единстве манеры изложения агиографические сказания были разнообразны по жанрам: жития святых, мартирии, повествовавшие о гонениях и пытках мучеников, хождения, чудеса, видения, сказания о чудотворных иконах.

Жития и мартирии разделялись, в свою очередь на повествовательные и панегирические. Первые описывали жизнь и деяния святого, вторые содержали похвальные слова в его честь.

По мере развития житийного жанра был выработан определенный канон повествования. Житийный канон складывается из предисловия и краткого послесловия агиографа, обрамляющих собственно повествование, включающее в себя следующие вехи: похвала родине и родителям святого, чудесное предвозвещение его появления на свет, проявление святости в детском и юношеском возрасте, искушения, решительный поворот на путь духовного спасения, кончина и посмертные чудеса.

Произведения агиографических жанров являются, таким образом, словесными иконами святых, их подвигов и чудесных явлений благодати Божией. Однако агиографический канон сложился лишь к X – XII вв., поэтому ранним житиям свойственно большее формальное разнообразие.

Христианская Церковь с первых дней своего существования внимательно и с любовью собирала сведения о жизни и подвигах ее членов. Источником для повествования о мучениках являлись архивы проконсулов и других римских правительственных чиновников и судей, содержавшие описание допроса и приговора над подсудимым. Отсюда возникло определенное однообразие формы изложения, закрепленное впоследствии каноном. Уже Климент, папа Римский, устанавливает точную запись сказаний о мучениках.

Древнейший сборник Житий святых на Востоке принадлежит Дорофею, епископу Тирскому (IV в.) – «Сказание о семидесяти апостолах», затем «Жития честных монахов» Александрийского патриарха Тимофея (IV в.), сборник Федора Киррского (V в.), «Лимонарь» («Луг духовный» или «Цветник») Иоанна Мосха.

Жития святых встречаются и в сборниках смешанного содержания (прологи, синаксари, минеи, патерики) и в календарях, месяцесловах и святцах. Прологом называется книга, содержащая описание житий святых и указания относительно празднований в их честь. У греков эти сборники назывались синаксарями. Самый древний из них – рукописный Синаксарь из собрания епископа Порфирия (Успенского); затем следует Синаксарь императора Василия (X в.). Русские прологи представляют собой переделки этого Синаксаря. С введением на Руси христианства минеи являются первыми сборниками житий святых.
Затем появляются патерики, вначале переводные: синайский («Лимонарь»), азбучный, скитский, египетский; затем по их образу был составлен первый русский «Патерик Киево-Печорский». Календари стали составляться уже в I в. христианства, а в IV в. они были настолько полны, что содержали имена на все дни года.
Месяцесловы не столь давнего происхождения. Они обычно прилагаются к богослужебному Евангелию или Апостолу. Древнейший из них приложен к Остромирову Евангелию (XII в.). святцы – разновидность календарей, но содержание их более подробно, и они существуют отдельно. Древнейшие русские агиографические сказания – Жития святых Бориса и Глеба, Феодосия Печерского, составленные прп. Нестором в XII в. В XV в. Как составитель агиографических сборников известен митрополит Киприан: Жития святителя Петра Московского, прп. Сергия Радонежского, прп. Никона, св. Кирилла Белозерского, св. Новгородских архиепископов Моисея и Иоанна, Слово о перенесении мощей св. Петра. XVI в. является периодом расцвета русской агиографии. При его непосредственном участии Макария, митр. Московского были составлены «Великие Минеи-Четьи», в которые были внесены все имевшиеся к тому времени жития русских святых.

Центром христианской культуры на юге России была Киево-Печерская лавра. Киевский митрополит Петр Могила собрал материалы, относящиеся к житиям, главным образом, южнорусских святых, а киево-печерские архимандриты Иннокентий и Варлаам продолжили его дело. Затем к был привлечен св. Димитрий. Впоследствии митрополит Ростовский, который, пользуясь сборником Метафраста, великими Четьями-Минеями Макария и другими пособиями, составил Четьи-Минеи святых всей Церкви, включая южнорусских. Первое издание Житий святых Димитрия Ростовского было в 1711 – 1718 гг.

Агиографический канон — это одна из очень важных тем, связанных со средневековой литературной культурой, и спорных, потому что мы не всегда можем понять, где этот канон содержится, где мы его обнаружим. Дело в том, что во многих средневековых литературах, особенно в древнерусской, отсутствовала специальная теория и нормативная поэтика. То есть отсутствовали теоретические тексты, которые описывали бы жанры, приемы создания текстов. Риторике, поэтике никто не учил. Все это началось только в XVII веке, а до XVII века никаких теоретических пособий не было. И то, что мы имеем, — это узус книжника, с древнерусского — обычай, привычка, которой он следовал, то, чему его обучали. Но не по специальным книгам, не по руководствам и правилам, а на практике.

Конечно, агиографический канон формировался на протяжении веков. И содержался он не в каких-то схемах, а в конкретных текстах. Агиографический канон изучался и изучается до сих пор. Можно вспомнить вышедшую, например, в 1914 году монографию известного русского византиниста и специалиста по древнерусской книжности Хрисанфа Мефодиевича Лопарева «Греческие жития святых VIII и IX веков», где он этот агиографический канон написал. Многие занимались каноном — и немецкие, и славянские исследователи, например известная болгарская исследовательница XX века Людмила Боева. В наше время агиографическим каноном занимаются медиевисты. Очень много работ написано об агиографических текстах Пушкинским Домом, отделом древнерусской литературы. Многие специалисты знают Татьяну Робертовну Руди, которая занимается этим уже не один год. И интерес к агиографическому канону будет сохраняться. Другое дело, где искать сведения о нем.

Первые шаги агиографический канон сделал, наверное, 1 января 379 года, в IV веке, когда умер отец церкви Василий Великий. И его духовный собрат, духовно близкий ему человек Григорий Богослов в честь Василия Великого создал похвалу, надгробное слово. Считается, и Лопарев об этом писал, что схема этого надгробного слова и послужила основой всех сочинений о жизни святых, всех последующих биографий святых, что ему подражали. На самом деле все сложнее. Тот же Лопарев отмечал, что первыми житиями были жития мучеников. Они очень отличались от традиционных текстов, поскольку включали в себя в первую очередь судебные акты, саму сцену допроса и истязаний. Как преступников, не признававших римскую религию, мучеников отдавали на растерзание палачам или убивали на сцене в цирках на глазах у зрителей. Это было долгое время, пока император Константин не прекратил гонения. Мученические акты не являлись последовательным жизнеописанием от рождения до смерти, они в основном включали эпизоды мученической кончины.

Но в IV веке начался перелом — я уже упомянул Григория Назианзина Богослова. В IV веке многие уходят в пустыни, появляется монашество, в том числе в Египте, потом на Ближнем Востоке. Жития в мире почивших святых, монахов, настоятелей монастырей стали, скорее всего, первыми «правильными» житиями, которые имели полное жизнеописание от рождения до смерти — по-гречески βίος. И включал этот βίος следующие элементы: заглавие с эпитетом святого, описание его детства, где он часто был представлен как аскет, который не дружил со сверстниками, уклонялся от игр с детьми, родился он от благочестивых родителей, описывался его уход от мира, иногда то, как он оставляет свое имущество. Ситуация с чудесным голосом, обращенным к нему, как в житии Антония Великого, тоже описывалась. Он уходил, как правило, в пустынное место, где селился в пещере или гробнице. Очень часто на Ближнем Востоке гробница представляла собой ту же самую пещеру с каменной скамьей, где ему начинали досаждать бесы. И первый такой эпизод искушения аскета бесами — это житие Антония Великого. Знаменитый сюжет искушения, который вошел в мировую живопись, мировую художественную культуру — вспомнить, например, картины Босха. Это, собственно говоря, и есть классический агиографический текст.

Святой живет в отдаленном месте, где-то в пустыне, потом создает монастырь или может быть сразу настоятелем монастыря. И тогда его жизнь представлена в виде множества эпизодов, последовательно сменяющих друг друга. А в конце жизни он знает заранее о своей смерти, обращается к своим ученикам с поучением, мирно умирает. Потом его хоронят, затем обнаруживают его мощи, через какое-то количество лет, очень часто неожиданно, мощи благоухают, свидетельствуя о святости. Мощи эти, как правило, кости, хотя в католической традиции есть и нечто другое — целиком сохранившееся тело святого, у католиков этого чаще. После смерти обязательно у гроба святого происходят чудеса. Посмертные чудеса — это важнейший элемент жития, важнейшее основание его канонизации и причисления к лику святых. Без посмертных чудес святости не бывает. Вот это все описывает классическое житие.

Но когда мы сталкиваемся с древнерусской традицией, мы обнаруживаем, что от этой схемы часто отступали, что представление о каком-то стройном агиографическом каноне — это некая иллюзия. И эта иллюзия стремительно рушится, как только мы обращаемся к русским житиям. Например, княжеские жития Древней Руси. Ведь княжеская святость — это особый институт древнерусской культуры, это особые установления. Такого количества святых правителей больше нигде не было. В середине XVI века создается даже особая Степенная книга царского родословия, представляющая собой биографию правителей русского государства, начиная от ранних князей Ольги, Владимира и заканчивая Иваном Грозным. И они все в идеологическом отношении представлены как один благочестивый род, то есть как святые. Только часть из них была канонизирована русской церковью, например Александр Невский.

Александр Невский — это очень интересный пример. Житие его возникает задолго до официальной канонизации, на рубеже 60–80-х годов XIII века, входит в ранние летописи. Одна из редакций жития Александра Невского обнаруживается в Лаврентьевской летописи, а это 1377 год, пергаменная летопись, один из самых старых летописных кодексов у нас. И это житие совершенно непохоже на классическое византийское житие. Во-первых, это житие государственного деятеля и воина. Там нет аскезы. Монашество он принимает перед смертью. Посмертное чудо там есть, но вся его жизнь — это жизнь на поле брани или во время переговоров. То есть здесь налицо создание какой-то совершенно новой разновидности древнерусского жития.

Я уже не говорю о таких памятниках, которые имеют фольклорный или полуфольклорный характер. Священник, ставший потом, наверное, монахом, Ермолай-Еразм в середине XVI века или даже в 40-е годы XVI века, к моменту канонизации святых Петра и Февронии Муромских, создает их житие, которое непохоже ни на один из агиографических текстов. Об этом писал еще Ключевский в своей знаменитой работе 1871 года «Древнерусские жития святых как исторический источник». Житие включает в себя четыре новеллы. Новелла о змее, который прилетает к жене его брата Павла. Князь Петр убивает этого змея. Новелла о том, как он заболел в результате того, что кровь попала на его тело, и начал искать целительницу. Этой целительницей оказалась простая крестьянская девушка, потребовавшая в награду за исцеление свадьбу. Новелла о том, как они становятся княжеской четой в Муроме, как они правят. Бояре недовольны поведением Февронии и изгоняют их из Мурома. В конце концов народ призывает их назад, поскольку бояре в борьбе за власть перебили друг друга.

И последняя, четвертая новелла об их жизни в монастыре, как они буквально умирают в одну минуту, их хоронят разделенными, но они посмертно объединяются. Это такое посмертное чудо, что их захоронение оказывается рядом. Каждый раз люди их хоронят в разных местах, и каждый раз они оказываются вместе. Поскольку они были монахами, то, соответственно, в женском и мужском монастыре должен был быть погребен каждый. Но тем не менее тела их соединяются чудесным образом, оказываются рядом. Это житие, как вы видите, непохоже на типичную агиографическую схему. Чего тут нет? Как и в житии Александра Невского, аскезы нет (кстати, они были канонизированы в одно время — в житии митрополита Иона упоминаются наряду с Александром Невским как вновь прославленные мучники).

Но появляется еще один важный мотив. Мотив соревнования с помощью вопросов и ответов — мудрость свою демонстрирует Феврония, мотив исцеления крестьянской девушкой князя, брак. Откуда эти мотивы, разрушающие наши представления об агиографии? И является ли это произведение вообще житием? Автор настойчиво подчеркивал в предисловии, что его сочинение посвящено спасению всего человеческого рода, что это текст о неисповедимости промысла, и он много рассуждал в своем предисловии о святости и формах святости. Но он и признался в одном очень интересном обстоятельстве: «Да помяните и меня грешного (я примерно передаю его слова, переводя их на русский современный язык), написавшего сие, написавшего то, что я слышал, а то, что могли написать другие, мне осталось неизвестно».

То есть он признается в том, что у него был устный источник. И никаких письменных источников о Петре и Февронии у него не было. Он поехал на место почитания, или к нему приехали почитавшие их местные жители и рассказали, а он с их слов записал народные легенды о них. Дело в том, что в исторических источниках они не упоминаются, нет письменных свидетельств об их жизни. То есть люди уже с XVI века столкнулись с совершенно неодолимой проблемой: святые есть, мощи их есть, чудеса происходят, местное почитание есть, а никаких письменных свидетельств о них нет, то есть у них нет исторических прототипов. И ему пришлось выходить из ситуации, обращаться к устным легендам, другого пути не было, и этим обусловлено своеобразие этого текста. То есть здесь внелитературный фактор повлиял очень сильно.

В заключение следует сказать, что разнообразие древнерусских житий, с одной стороны, удивляет, с другой стороны, оно закономерно, потому что вообще древнерусская литература на раннем этапе своего развития уже демонстрирует отступление от каких бы то ни было схем. Очень много неожиданного в древнерусской литературе. «Повесть временных лет» — это не совсем летопись, как мы ее привыкли понимать. Это проповедь — в значительной мере, не во всем, ориентирующаяся и на какие-то византийские образцы; своеобразный трактат, подкрепленный цитатами из Священного Писания на тему русской истории. «Слово о законе и благодати» — это торжественное поучение, но посвященное всей русской истории, смыслу русской истории, что тоже неожиданно. «Сказание о Борисе и Глебе» — это повествование о страстотерпцах. Они не умирали за веру, они пострадали, подражая Христу. «Моление Даниила Заточника» вообще не имеет аналогов в литературе, в том числе древнерусской. «Поучение Владимира Мономаха» — единственное княжеское поучение.

Эта статья должна быть полностью переписана. На странице обсуждения могут быть пояснения.

Агиогра́фия (от греч. ἅγιος — «святой»; γράφω — «пишу») — богословская дисциплина, изучающая жития святых, богословские и историко-церковные аспекты святости. Жития святых могут изучаться с историко-богословской, исторической, социально-культурной и литературной точек зрения. С историко-богословской точки зрения жития святых изучаются как источник для реконструкции богословских воззрений эпохи создания жития, его автора и редакторов, их представлений о святости, спасении, обожении и т. д. В историческом плане жития при соответствующей историко-филологической критике выступают как источник по истории церкви, равно как и по гражданской истории. В социально-культурном аспекте жития дают возможность реконструировать характер духовности, социальные параметры религиозной жизни, религиозно-культурные представления общества. Жития, наконец, составляют едва ли не самую обширную часть христианской литературы, со своими закономерностями развития, эволюцией структурных и содержательных параметров и т. д., и в этом плане являются предметом литературно-филологического рассмотрения.

Структура

Изучение житий святых выступает как основа всех прочих типов исследований. Жития пишутся по определённым литературным канонам, характерным для разных христианских традиций. Например, в таком агиографическом жанре, как «похвала святому», соединяющем в себе характеристики жития и проповеди, выделяется достаточно чёткая композиционная структура (введение, основная часть и эпилог) и тематическая схема основной части (происхождение святого, рождение и воспитание, деяния и чудеса, праведная кончина, сравнение с другими подвижниками).

Агиографической литературе свойственны многочисленные стандартные мотивы: например, рождение святого от благочестивых родителей, равнодушие к детским играм и т. п. Подобные мотивы выделяются в агиографических произведениях разных типов и разных эпох. Так, в актах мучеников, начиная с древнейших образцов этого жанра, приводится обычно молитва мученика перед кончиной и рассказывается о видении Христа или Царствия Небесного, открывающегося подвижнику во время его страданий. Эти стандартные мотивы обусловлены не только ориентацией одних произведений на другие, но и христоцентричностью самого феномена мученичества: мученик повторяет победу Христа над смертью, свидетельствует о Христе и входит в Царство Небесное. Эта богословская канва мученичества естественно отражается и в структурных характеристиках мученических актов.

Стиль

Житие святого — это не столько описание его жизни (биография), сколько описание его пути к спасению. Поэтому набор стандартных мотивов отражает прежде всего не литературные приёмы построения биографии, а динамику спасения, того пути в Царство Небесное, который проложен данным святым. Житие абстрагирует эту схему спасения, и поэтому само описание жизни делается обобщённо-типическим. Сам способ описания пути к спасению может быть различным, и как раз в выборе этого способа более всего различаются восточная и западная агиографические традиции. Западные жития обычно написаны в динамической перспективе, автор как бы прослеживает из своей позиции, из земного бытия, по какой дороге прошёл святой от этого земного бытия к Царствию Небесному. Для восточной традиции более характерна обратная перспектива, перспектива святого, уже достигшего Небесного Царства и от вышних озирающего свой путь к нему. Эта перспектива способствует развитию витийственного, украшенного стиля житий, в которых риторическая насыщенность призвана соответствовать неумопостигаемой высоте взгляда из Царствия Небесного (таковы, например, жития Симеона Метафраста, а в русской традиции — Пахомия Серба и Епифания Премудрого). При этом особенности западной и восточной агиографической традиции очевидным образом соотносятся с характерными чертами западной и восточной иконографии святых: сюжетности западной иконографии, раскрывающей путь святых к Богу, противопоставлена статичность иконографии византийской, изображающей, прежде всего, святого в его прославленном, небесном состоянии. Таким образом, характер агиографической литературы непосредственно соотнесён со всей системой религиозных воззрений, различиями религиозно-мистического опыта и т. д. Агиография как дисциплина и изучает весь этот комплекс религиозных, культурных и собственно литературных явлений.

АГИОГРАФИЯ

АГИОГРАФИЯ – (от греч. hagios – святой, grapho – пишу) – 1) литература в жанре житий, одной из основных форм церковной словесности (т.н. «практическая» агиография); 2) научная дисциплина, занимающаяся изучением житий святых как памятников религиозной и литературной истории (т.н. «критическая» агиография, которая в научной литературе может осмысляться как часть агиологии – теории святости).

Агиография изображает подвиг веры исторического лица или группы лиц, почитаемых Церковью святыми. Истоки житий как литературного жанра лежат в глубокой древности: в мифологических повествованиях о богах и героях, в античных жанрах энкомия (то есть похвального слова – как правило, заупокойного) и биографии (Жизнеописания Плутарха, I в.). Однако вся содержательная сторона агиографии складывается под прямым влиянием Евангелия и Деяний Апостолов. Здесь впервые задается Прообраз (Иисус Христос), на путь которого будут ориентироваться святые Христианской Церкви, и, кроме того, дается эталон страданий за Христа. Повествования в Деяниях о мученической гибели архидиакона Стефана и других апостолов – учеников Иисуса не только служат документами по истории Церкви самого раннего этапа, но и задают ориентир состоятельности христианской жизни для всей последующей агиографической традиции. Самой высшей формой святости становится мученичество, а одним из главных жанров агиографии – мартирий (от греч. martys – свидетель), рассказ о том, как христиане засвидетельствовали свою верность Христу собственной кровью и мученической смертью. Христианская Церковь с самого начала своего существования тщательно собирает сведения о жизни ее подвижников. На наиболее раннем этапе истории христианства, в I – нач. IV вв. н.э., когда в Римской империи его апологеты подвергались периодическим жестоким гонениям, в Церкви святость считалась принадлежностью всего «народа Божия», всех христиан, участвующих в таинствах. В то время еще не выработался институт канонизации, официального причисления к лику святых отдельных подвижников. Однако уже тогда начинается особое молитвенное почитание и поминание за богослужением тех, чья причастность Богу обнаружилась еще в земной жизни. К таким причислялись, прежде всего, мученики.

Парадоксально, но источниками первых житий мучеников были документы, составленные врагами христиан, – протоколы допросов и приговоров подсудимых, нотариальные записи римских проконсулов и судей, посылавших христиан на казнь. В подлинном виде эти Акты мучеников, которые зачастую тайно выкупались христианами у гонителей, до нас не дошли, но в извлечениях они содержатся во многих сказаниях о мучениках. Поскольку первые такие рассказы составлялись по сухим судебным документам, они отличаются чрезвычайным однообразием. Их чаще всего оформляли как послания от одной поместной церкви к другой и преобразовывали в назидательный рассказ о святых своей общины. Эти ранние разновидности агиографии, именовавшиеся «gesta martyrum» («деяния мучеников»), «passiones» («страсти», «пассии»), составяют такие памятники II–III вв., как Страдание Поликарпа, Послание лионской и вьеннской церквей христианам Азии и Фригии о гонении при Марке Аврелии в 177, Послание Дионисия Александрийского к епископу Фабиану Антиохийскому о гонении в Египте при Деции и др.

Еще одну группу древнейших агиографических памятников составляют записи особых нотариев из числа христиан, на которых еще в конце I в. папа Климент Римский наложил обязанность каждодневной фиксации происходящего с мучениками на месте казней. До нас дошли более сотни таких сказаний. Среди них Акты св. Иустина Философа (II в.), Акты Карпа, Папила и Агафоники (II в.) и др.

Многочисленны и апокрифические (см. также АПОКРИФЫ), то есть легендарные, построенные по большей части на сомнительных, вымышленных фактах, сказания о деяниях апостолов. Апокрифические сказания испытали на себе влияние позднеантичного «авантюрного» романа, языческих народных представлений и чуждой христианству философии гностицизма. Они пестрели невероятными чудесами и были отвергнуты Церковью, отказавшейся включить их в канон Св. Писания Нового Завета.

Уже в древнейший период истории Церкви сведения о святых стали сводить в особые сборники. Первоначально, до IV в., эти своды имели вид списков имен мучеников с упоминанием дня их церковного поминовения. Они могли образовывать особые календари, либо диптихи – таблички с именами членов церкви, поминаемых за Божественной Литургией. Такая краткость объяснялась тем, что адресовались они членам своей поместной общины, в среде которой всем были известны подробности подвига этих мучеников. Однако по мере развития межцерковного общения возникает почитание наиболее известных мучеников уже всей Вселенской Церковью. Чтобы избежать путаницы в диптихах с увеличившимся числом одноименных святых, пострадавших в разные времена и в разных странах, в IV в. появляются списки мучеников, упорядоченные по дням их кончины (лат. dies natalis – дни «рождения в Жизнь Вечную») и содержащие более подробные сведения о их подвиге, месте их особого почитания и посвященных им церквях. Эти списки именуются мартирологами. На основе мартирологов формируется годовой круг церковного богослужения, а само их появление совпадает с внедрением практики торжественной канонизации святых. Древнейший из дошедших до нас мартирологов – Положение мучеников в Римском хронографе 354.

В IV в. в связи с полным прекращением после Миланского эдикта 313 гонений на христиан и изменением условий их жизни в Римской империи новый вид приобретает и агиография. С образованием института монашества центр христианской святости перемещается в пустыню и иноческую обитель. Формируется жанр «жития отцов», который также именуют житием-биос (от греч. bios – жизнь). В житиях этого типа описывается не единственный эпизод в биографии святого – его мученичество, – а излагается весь его жизненный путь, долгое «возрастание в святость». Появляется собственно сюжетная литературная агиография. Житие мыслится как жанр с широкой дидактической задачей. Если во времена гонений среди христиан царили апокалиптические ожидания скорого светопреставления и как наиболее естественная форма подготовки к Страшному суду воспринималось именно мученичество, то теперь стала очевидной необходимость выстраивать жизнь христианского сообщества в условиях окружающей реальности. «Жития отцов» рисуют многообразие жизни святых, показывают, как в разных обстоятельствах проявляют себя христианские добродетели. Яркий образец агиографии такого рода – Жизнь святого Антония Афанасия Александрийского (357 либо 365). Это житие одновременно стало и руководством по аскетике, и образцом жанра для последующих агиографов. Среди наиболее популярных памятников агиографии этого периода Лавсаик Палладия (IV–V вв.) и Лимонарь (от греч. leimonarion – «луг духовный») Иоанна Мосха (кон.VI – нач. VII). Название последнего памятника объясняется тем, что пестротой содержания и широтой житийного материала он напоминает цветочный ковер, или, выражаясь словами подлинника, «описывает сад небесный». Сочинение Иоанна впоследствии разрослось, дополнилось многочисленными вставками позднейших авторов и стало основой десятков средневековых «Лимонарей» – уже вполне самостоятельных памятников.

Расцвет агиографии в Византии, определившей характер культуры православного Востока Европы, приходится на VIII–X вв., то есть на период борьбы с иконоборческой ересью. В это время сонм новых мучеников – исповедников иконопочитания оживил жанр мартириев. Православное богословие в это время напрямую связывает почитание икон с почитанием святых и их памяти, то есть с агиологией и агиографией.

Крупнейшие защитники православия VIII в. Максим Исповедник и Иоанн Дамаскин развили учение о Божественных энергиях и о святости как результате их проникновения в человеческую природу. Поскольку в святости преодолевается средостение духовного и материального, святые спасаются телесно, то есть Божественные энергии пронизывают и их плоть, и их образы (иконы). Тем самым не только обосновывается иконопочитание, но и на новой глубине мысли утверждается и почитание святых. Соответственно, на новый уровень развития поднимается «словесная икона» – жанр жития. Итог всей агиографической работе иконоборческого периода подводит во второй пол. X в. выдающийся компилятор Симеон Метафраст. В трудах Симеона, питавшегося утонченным византийским богословием предшествующих двух веков, складывается стиль «плетения словес», изощренная и усложненная риторика в жизнеописаниях святых. С XI в. византийская агиография угасает. Нового расцвета – также в стилистике «плетения словес» – достигает уже накануне падения империи, в конце XIII–XV вв. в трудах Константина Акрополита (прозванного «Новым Метафрастом»), Никифора Григора, патриарха Константинопольского Фелофея. Параллельно в Византии продолжали существовать и жития, рассчитанные на совсем простого читателя, безыскусные по языку и литературной технике. Здесь господствовали сюжетная занимательность и атмосфера наивных чудес. В риторических житиях, напротив, высокий стиль соседствовал с прямой поучительностью, активным использованием абстрактных понятий, пышных сравнений и ярких оценочных эпитетов.

Агиография раннесредневекового Запада отличается от византийской большей безыскусностью и строгостью. Римская церковь до VI в. относилась отрицательно к распространению апокрифических сказаний о святых (декреты пап Дамаса 380 и Геласия 496). На итальянской почве агиография развивалась слабо. Другие западные церкви включают с IV в. житие в свой богослужебный круг, его читают за Литургией в день памяти святого, а орден св. Бенедикта вводит его в состав чинопоследования монашеских часов. Так появляется сам термин «легенда» в значении жития – от латинского «vita legenda» («читаемое жизнеописание»). С VI в. фантастический материал в изобилии начинает притекать сюда с Востока, обогащаясь при дальнейшей переработке сказочными и «кровавыми» мотивами. Каролингское возрождение VIII–IX вв. пытается положить конец распространению легендарной агиографии так же, как и культу сомнительных святых. Однако фантастика продолжает развиваться в западной агиографии и усугубляется восточными мотивами, принесенными из крестовых походов (в т.ч. – индийскими: житие Варлаама и Иосафа (с 1200) на основе сказаний о Будде).

Отличительная черта западной агиографии – ее жанровое разнообразие и распространение житийных форм, независимых и от богослужения, и от ситуации «назидательного чтения». Еще с IV в. житийным материалом овладевает латинская поэзия. Поэмы о святых создают Павлин Ноланский, Пруденций, Венанций Фортунат, Павлин Перигорский. С X в. жонглеры сочиняют поэмы о святых на старофранцузском и древневерхненемецком языках, в XII–XIII вв. появляются романы на агиографической основе (Гартман фон Ауэ, Рудольф фон Эмс и др.), в XIV–XV вв. житийные сюжеты активно используются в «мираклях» и «мистериях» народного театра.

На X–XI вв. приходится расцвет западной аскетической агиографии, связанный с духовной традицией аббатства в Клюни (Франция). Существенно меняют характер западной агиографии мистические течения XIII в., прежде всего – францисканство. Изображение духовного облика святого достигает здесь психологической утонченности, акценты переносятся на индивидуальную неповторимость мистических переживаний. Подвижник в этих житиях склонен к эмоциональной чрезмерности, экстатичности. Апогей повествования здесь нередко выпадает на некое «харизматическое» озарение в результате напряженных медитаций на темы подражания Христу, Богоматери и святым древности. Такого рода мистический опыт не находит никаких параллелей на православном Востоке, где он воспринимается как ложный, чуждый идеалу духовного трезвения. В Европе в это время возникает и такое несвойственное византийско-славянскому Востоку явление, как агиографические сочинения, написанные самими их героями – святыми. Как правило, они принадлежат не собственно житийному, а близким ему жанрам – «видения», «откровения» (Откровения блаженной Анджелы XIV в.) и др. С православной точки зрения, описания собственных мистических озарений исполнены непростительной гордыни. Таким образом, к XIV в. с очевидностью проявляется принципиальное различие между католическим Западом и православным Востоком в понимании путей святости, а следовательно, и различие агиографических традиций.

В XVI в. в Европе на волне позднего Ренессанса впервые проявляется научно-критический подход к агиографии как корпусу памятников, требующих детального объективного исследования с целью подготовки к публикации выверенных текстов. Настоящим прорывом в критической агиографии стала работа над подготовкой изданий полного корпуса житий католических святых, начатая монахом-иезуитом из Антверпена Герибертом Росвейдом. После его смерти в 1624 эта работа была продолжена другим иезуитом – Иоанном Болландом (1596–1665) и продолжателями его дела, т.н. «болландистами». На протяжении XVII–XX вв. болландисты издали более 70 томов житийных памятников.

На Русь агиография в сопровождении богослужебных книг проникает в южнославянских (болгарских и сербских) переводах из Византии вместе с принятием христианства в X в. Первыми сборниками житий были так называемые месяцесловы (Остромиров, Асеманов XI в., Архангельский XI–XII вв.) и минеи четьи (от греч. menaion – месяц), то есть книги для чтения «по месяцам». Минеи четьи (или четьи-минеи) содержали огромный корпус житий святых и учительных «слов» Отцов Церкви, расположенных по месяцам и дням богослужебного года от сентября до августа и охватывавших едва ли не большую часть круга чтения Древней Руси. В месяцесловах располагались краткие жития в порядке годового круга по дням памяти святых. Месяцесловы совпадали по типу и составу с греческими Синаксарями, которые на Руси получили названия Прологов (переводные Синаксари начинались со вступления – «Пролога», название которого и было перенесено на всю книгу). Четьи-минеи читались дома, в келье, за монастырской трапезой. Краткие жития из Прологов – за богослужением утрени на 6 песне канона.

Уже в XI в. появляются первые оригинальные жития русских святых: Чтение о св. Борисе и Глебе и житие Феодосия Печерского, составленные Нестором-летописцем, а также Сказание о Борисе и Глебе неизвестного автора. Примечательно, что первыми русскими канонизированными церковью святыми стали именно князья Борис и Глеб. Внимание их агиографов сосредоточено на решении проблемы свободы и необходимости с христианских позиций. Поставленные в условия, при которых они могут воспротивиться мучениям, Борис и Глеб сознательно этого не делают и отдают себя в руки мучителям. Их смерть не была смертью за веру – князья, убиенные Святополком «Окаянным», пали жертвой феодальных княжеских усобиц. Таким образом Русская церковь с первых дней своего существования выявляет новый чин святости, неизвестный прочему христианскому миру, – страстотерпчество. Особое и общенациональное почитание страстотерпцев говорит о том, что русская церковь не делает различия между смертью за Христа (мученичеством) и жертвенным закланием в последовании Христу, непротивлением смерти (страстотерпчеством). По чину страстотерпцев прошла и одна из последних по времени канонизаций – причисление на Архиерейском соборе Русской Православной Церкви 2000 к лику святых императора Николая II и членов его семьи.

В XII–XIII вв. активно развивается агиография на Северо-востоке Руси: жития Леонтия, Исайи и Авраамия Ростовских, Игнатия, Петра, Никиты-столпника Переяславского, Варлаама Хутынского, Михаила Тверского, Александра Невского. Эти жития писаны для богослужебного употребления и потому носят характер «памяти» о святом, выдержаны в стиле безыскусном, сухом и сжатом. Сам тип святости, привлекающий к себе внимание северо-восточных агиографов, отмечен умеренным, «мирным» и «тихим» подвигом. Он ориентирован на «срединный» путь аскезы древних иноков Палестины. Византийские и южнорусские, киевские, жития тяготеют к драматической святости отшельников Сирии и Египта с их суровой аскезой и напряженной духовной бранью. Такой тип «жесткой» святости отражен в Киево-печерском патерике XIII в.

Жанр патерика (от греч. paterikon – отечник) вообще занимает особое место в агиографической письменности. Помимо житийного материала, в патериковые сборники включаются изречения святых отцов-подвижников. Сам же житийный материал здесь осмысляется несколько иначе, чем в обычных житиях. Если обычные жития стремятся показать образцовый жизненный путь подвижника, дать эталон подражания читателям-христианам, то патериковые сказания, или т.н. патериковые новеллы, останавливают внимание на странном, необычном, сугубо индивидуальном в жизни и поступках святого и потому не всегда пригодном для подражания (бесовские искушения, «странности» и «чудачества» святых и т.д.).

Расцвет русской агиографии приходится на XV в. Тогда же меняется и характер отечественной житийной литературы. Фактический, документальный материал отступает на второй план, и главное внимание обращается на его обработку. В житиях начинают появляться искусные литературные приемы, развивается целая система жестких правил. Через т.н. «второе южнославянское влияние», агиографов сербского и болгарского происхождения, на Русь проникает стиль византийского «плетения словес». Укреплению этого стиля способствует аскетико-богословского движение исихастов, наиболее ярким представителем которого был выдающийся византийский святой Григорий Палама (IV). Книжники исихастской традиции исходили из того, что слово неразрывно связано с тем лицом или предметом, которое оно обозначает. И потому назвать явление – значит, насколько возможно, его познать, прикоснуться к его вечной, а в случае агиографии – Божественной сущности. Отсюда проистекала риторическая «неуемность» «плетения словес» в агиографии, стремление подобрать целый ряд ярких синонимов, сравнений, торжественных словословий, дабы приблизиться к пониманию тайны героя жития. Прежняя краткая «память» о святом преображается в обширное хвалебное церковно-историческое слово. Личность агиографа, прежде скрывавшаяся, теперь выступает более или менее ясно. Нередко в житии дается краткая биография автора. Местом составления жития становятся уже не только города, но и отдаленные от культурных центров монастыри. И потому в житиях этой поры много ценного с исторической точки зрения бытового материала. Самыми известными книжниками эпохи стали Пахомий Логофет, оставивший 10 житий, 6 сказаний, 18 канонов и 4 похвальных слова святым, и Епифаний Премудрый – автор житий Стефана Пермского и наиболее прославленного русского святого, основателя Св.-Троицкой Лавры преподобного Сергия Радонежского.

Мощный толчок агиографическому развитию дало в XVI в. объединение Руси. Канонизация группы новых святых на Московских Соборах 1547–1549 вызвала оживление агиографических преданий и соборное исследование их жизни. Тогда же московский митрополит Макарий решает грандиозную задачу: собирает и объединяет все известные к тому времени и признанные Церковью жития в общий свод – Великие Минеи Четьи. В XVII–XVIII вв., продолжая труд Макария, свои варианты четьих миней составляют Иван Малютин, Герман Тулупов и Димитрий Ростовский. Димитрий Ростовский при этом предпринимает критическую редактуру житий, сверяет списки с греческими и латинскими первоисточниками, дает ряд новых переводов. Минеи Димитрия с XVIII в. и вплоть до новейшего времени становятся основным агиографическим корпусом православной России, приобретают чрезвычайную популярность – особенно в народной среде. Именно к ним восходит «низовая» агиография, имевшая широкое распространение во множестве дешевых, частью лубочных изданий XIX в.

В XVI в. на Руси ярко проявляется еще один чин святости, который занимал периферийное место в духовной жизни и агиографии Византии и совершенно не был представлен на Западе. Это чин блаженных, или юродивых, – людей, взявших на себя сознательный подвиг «безумия Христа ради», то есть вызывающего, провоцирующего, «неприличного» поведения, из-за которого их гнали и подвергали поруганию. Примечательно, что этот тип святости расцветает в период формирования Московского царства. Новое государство, провозгласившее устами монаха Фелофея о том, что «Москва – третий Рим, а четвертому не бывати», присваивало статус особой святости всем сторонам своей жизни: свята власть, свят быт, подчиненный жестким обрядам, свят весь уклад жизни. На этом фоне терялось живое ощущение «неотмирности» христианства, пронзительности его «Благой вести». Вызывающее поведение юродивых было как бы «пощечиной» фарисейскому самодовольству, напоминанием о том, что недостаточно для христианина «лепоты» обряда и бытового лада. Кроме того, юродивые выполняли особую функцию обличения власть предержащих – на что больше почти никто осмелиться не мог. Среди Московских юродивых XVI в. наиболее известен Василий Блаженный. Его житие сохранилось в позднейших списках с многочисленными легендарными вставками. Но показательно, что житие, даже в отступлениях от исторической точности подчеркивает именно обличительную деятельность юродивого. Василий швыряет камни в дома добродетельных людей и целует стены домов, где творились грешные дела: у первых снаружи виснут изгнанные бесы, у вторых плачут ангелы. Вопреки историческим фактам (Василий умер в 50-е гг. XVI в.) житие заставляет перенестись Блаженного в сжигаемый Иваном Грозным Новгород (1570): Василий зазывает к себе царя Ивана и угощает его сырым мясом и кровью, а когда царь отказывается, юродивый обнимает его одной рукой, а другой показывает возносящиеся на небеса души невинных мучеников.

Многие жития могут служить источниками исторических сведений. Житие Сергия Радонежского рассказывает об основании Троице-Сергиевой Лавры и участии Сергия в политической жизни эпохи. О княжеских усобицах Киевской Руси повествуется в житиях Бориса и Глеба, о нашествии Ливонского Ордена и сложных отношениях с Ордой – в житии Александра Невского и др. Но в целом задача максимальной исторической достоверности в описании событий вокруг жизни святого перед агиографом не стоит. Русский историк В.О.Ключевский в своей диссертации 1871 Древнерусские жития святых как исторический источник, исследовав 250 редакций 150 русских житий, пришел к выводу о том, что в большинстве своем они мало могут помочь исторической науке (Ключевский пытался отследить по агиографии этапы колонизации Северо-востока Руси). Историк вывел формулу: «Обилие и качество биографического материала находится в обратном отношении к развитию чествования святых». Другими словами, чем более почитается святой, тем меньше исторической конкретики в его житиях. Связано это с тем, что средневековая агиография не знает принципа историзма. Она имеет дело не с изменяющимися во времени, а с «вечными» смыслами. Отсюда – сам тип бытования агиографии в эпоху Средних веков.

На протяжении долгого времени агиография существовала как анонимная словесность. Если же автор все-таки заявлял о себе, то ему полагалось подчеркивать всяческое свое «неразумие», указывая во вступлении, что он слишком ничтожен, чтобы описать жизнь отмеченного Богом человека. С одной стороны, взгляд агиографа на своего героя – это взгляд обыкновенного человека на необыкновенную личность. С другой стороны, за составление жития мог браться человек книжный, сведущий в трудах предшественников, обладающий литературным даром и способный толковать Божественный Промысел путем аналогий, главным образом, из Священного Писания. Тем не менее, средневековая агиография не знает принципа безусловного почитания творческой индивидуальности книжника и его «авторской воли». Жития помногу раз переписывались, а в процессе переписки они могли серьезно правиться, редактироваться, обогащаться новыми вставками, поскольку самым ценным в житии видится не «рука книжника», а лик самого святого. Потому жития древних и средневековых святых вариативны, они существуют нередко в десятках и даже сотнях различных списков-редакций, существенно разнящихся между собой. Это сильно затрудняет работу критической агиографии по подготовке научных изданий житий, тем более что большинство из них дошло до нас лишь в позднейших и сильно измененных списках. Перед критической агиографией стоит задача либо реставрировать гипотетическую первичную редакцию, либо сводить все тексты воедино и публиковать их общим корпусом. Потому пока научные издания получили не более четверти древнерусских житий. Остальные в основном рассеяны в списках по десяткам государственных и монастырских собраний.

Подобно иконографии и церковному искусству в целом, агиография подчинена канону, строго заданному и закрепленному традицией своду правил, которыми определяются образцы жанра. Канон предписывает определенные словесные и композиционные трафареты в описании жизни святого, четкий жанровый этикет. Этикетный канон жития складывается из предисловия и краткого послесловия агиографа, обрамляющих основное повествование, которое включает в себя несколько обязательных вех: восхваление родины и/или родителей святого; чудесное предвозвещение его появления на свет, проявление святости в раннем возрасте, отказ от баловства и озорных детских игр; искушения; решительный поворот на путь духовного спасения; кончина и посмертные чудеса. Заданность канона могла приводить к тому, что книжник порой компоновал житие русского святого по образцу жития одноименного ему святого греческого. Однако в таком регламенте структуры жития не следует усматривать шаблонность или «стеснение авторской индивидуальности». В средневековой словесности оригинальность и свобода не мыслятся вне трафарета, строго ограниченных формальных рамок, поскольку и сам облик святого непременно рисуется обобщенно. Подобно тому, как иконография деформирует внешность изображаемого человека, дабы выявить его духовную суть, агиография отказывается от житейской конкретики, а порой и «исторической достоверности» в пользу канонического трафарета.

В XVII в. с процессом постепенной секуляризации, «обмирщения» русской культуры начинает проявляться кризис канонической агиографии. В среде старообрядчества появляются немыслимые прежде автоагиографические произведения (составленное самим «агиографическим героем» Житие протопопа Аввакума). В XVIII–XIX вв., в послепетровскую эпоху, когда русская церковь практически не знала канонизаций новых святых, агиография вытесняется на обочину национальной культуры. Но жанровые признаки жития активно используются новой русской литературой: Ф.М.Достоевским в Братьях Карамазовых (1879), Н.С.Лесковым в Соборянах (1872) и повестях о «русских парведниках», И.А.Буниным в Святом Евстафии (1915), Матфее Прозорливом (1916) и др. Как «антижития», истории духовных поражений своих героев, написаны повести Л.Н.Толстого Отец Сергий (1890–98) и Л.Н.Андреева Жизнь Василия Фивейского (1904).

Некоторое оживление традиционной агиографии – но уже на современной документальной основе – в XIX – нач. XX вв. связано с почитанием и канонизацией в 1903 старца Серафима Саровского (1760–1833): написанные тогда же Сказание о жизни и подвигах блаженной памяти о. Серафима, Житие Св. Серафима Н.М.Левитского, О цели христианской жизни. Беседа Серафима Саровского с Н.А.Мотовиловым и др.

Поместный 1988 и Архиерейский 2000 Соборы Русской Церкви, на которых впервые за несколько столетий прошли массовые канонизации, в том числе новомучеников Российских, пострадавших в годы советской власти, привели к агиографическому всплеску. Однако жития новопрославленных святых составляются ныне по совсем иным законам и представляют собой, по сути, строго выверенные научно-документальные биографические исследования. За ними в массовом церковном книгоиздании следуют беллетризованные переложения жизнеописаний для «благочестивого чтения».

Следуя греческой традиции, в русской агиографии и агиологии, помимо мучеников, страстотерпцев и блаженных, утвердился также ряд иных чинов святости: преподобные – монахи; святители – епископы; равноапостольные – монархи и князья, крестившие свои народы (князь Владимир) либо подготовлявшие их крещение (княгиня Ольга); священномученики – мученики, пребывавшие в священническом или епископском сане; бессеребряники – святые, особо прославившиеся своим бескорыстием (прежде всего, особо почитавшиеся на Руси римские лекари III в. Косьма и Дамиан); праведные – святые из числа мирян и «белого», не монашествующего духовенства, не принявшие мученичества; благоверные – благочестивые князья и монархи, предстатели за свой народ пред Богом и защитники веры.

Вадим Полонский

Агиографическая литература

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *