О жизни Спиридона Кислякова до сих пор было известно немного. Большинство доступной информации содержалось в собственных сочинениях проповедника, изданных еще при его жизни — «Из виденного и пережитого. Записки русского миссионера» («Христианская мысль», 1917), «Исповедь священника перед церковью» (К., 1919) и «Царь Христианский» (К., 1920), а также в отрывочных воспоминаниях современников. Печатались книги о. Спиридона и на Западе. В пятидесятых годах прошлого века вышло несколько изданий его воспоминаний на французском. В 1994 г., стараниями католического монаха из Бельгии Антония Ламбрехта, «Из виденного и пережитого» вышли также и по-немецки. Эти издания вызвали большой интерес в научных христианских кругах Запада. Однако в последнее время были найдены и готовятся к публикации рукописи нескольких фундаментальных произведений архимандрита Спиридона — , , и . Автору данной статьи посчастливилось ознакомиться с этими документами, которые в настоящее время готовятся к публикации в киевском издательстве «Центр православной книги». Они дают гораздо более полную картину биографии отца Спиридона, а также проливают свет на особенности его богословского видения.
Даже краткое знакомство с произведениями Спиридона Кислякова увлекает не только высоконравственным содержанием, но и уникальностью стиля — Спиридон пишет легко и душевно, так что в какой-то момент он предстает перед читателем невидимым собеседником, повествующим о своей жизни и приключениях духа. Биография отца Спиридона интереснейшие с исторической точки зрения материалы. Дореволюционные годы, Первая Мировая война, революция, гражданская война, эпоха зарождающегося сталинизма — эти вехи отечественной истории оставили неизгладимый отпечаток в жизни Спиридона, чьи произведения насквозь пронизаны духом эпохи.
Детские воспоминания Спиридона (содержащиеся в его рукописи , а также в книге «Из виденного и пережитого») — это история о мальчике, который, родившись в бедной крестьянской семье, с первых лет своего существования был полностью поглощен поиском духовного содержания окружающего мира. Спиридон (в миру Георгий Степанович Кисляков) родился 4 марта 1875 года в с. Козинка Скопинского уезда (250 км к югу от Москвы). Это была простая русская деревня, жизнь обитателей которой, по свидетельству Спиридона, состояла из изнурительных сельскохозяйственных работ и редких праздников с неминуемым пьянством и мордобитием. Однако Спиридон с огромной нежностью вспоминает детские годы — свою мать, простую религиозную женщину, которая более всего на свете хотела, чтобы сын вырос достойным человеком и не походил на своего отца, который, судя по всему, не соответствовал идеалу христианской кротости. Спиридон сызмальства отличался повышенной чувствительностью. Особенно его увлекала природа, она была тем храмом, куда он и в детстве, и на протяжении всей жизни удалялся, чтобы в уединении предаваться размышлениям о Боге и созерцанию красоты его творения.
Восторженное и талантливое описание природных явлений, занимает значительное место в произведениях архимандрита Спиридона. По особенно трепетному отношению к творению он близок к одному из наиболее известному святых Западной Церкви — Франциску Ассизскому. Следует заметить, что для Спиридона тема Божьего творения была столь же близкой, а, возможно он даже дерзновеннее ставит вопрос о природе в десятках своих литургических гимнов. Уже очень рано в душе будущего монаха, помимо особого трепета к природе, зарождается острейший интерес к ее создателю. «Много, о, как много я в детстве думал о Боге! Меня еще очень сильно занимало то, как Бог появился? Откуда Он? …Почему я не Бог? Почему леса, камни, реки, солнце, луна, звезды, земля — не Бог? Как Бог может править и людьми, и солнцем, и звездами, и небом, и землею, и жизнью, и смертью? Ничего я не понимаю об этом, а уж как я хочу все это знать!» — пишет в своих воспоминаниях архимандрит. «Зрелый» Спиридон в своих воспоминаниях обращается к своей юности, вспоминая, какое огромное значение для него в те годы имело общение с Богом.

Мальчик, с детства наделенный удивительным поэтическим восприятием мира и неестественным для своего возраста духовным голодом, естественно, приходит в церковь, которая привлекает его своим эстетическим и духовным превосходством над окружающей деревенской реальностью. Христианские праздники, паломничества в близлежащий Задонск, а после и в Киев, вызывают в нем экстатический восторг. Особенно сердце будущего священнослужителя потрясают церковные песнопения — единственная на тот момент знакомая ему форма «высокого искусства».
Воспоминания Спиридона Кислякова о своем детстве полны интереснейших деталей. Однако сразу бросаются в глаза два события, которые в некотором роде предопределили его дальнейшую судьбу. Первое событие — это встреча крестьянского ребенка во сне с Оригеном. «Он с котомкою на спине, длинноликий, безбородый, босой, с палкою в руках явился мне во сне» — пишет Кисляков. Далее в своих воспоминаниях Спиридон вновь неоднократно упоминает о своей привязанности к Оригену. Как будто существовала некая невидимая пуповина, связывавшая русского миссионера с выдающимся богословом древности. Любопытно, что эта привязанность носила абсолютно иррациональный характер — Ориген был настоящим детским героем маленького Егорки, который, похоже, полюбил само имя этого богослова еще задолго до того как стал способен понять кто он таков и в чем суть его учения. Интересно, что именно общая с Оригеном идея всеобщего спасения (апокастасиса) стала впоследствии одной из центральных тем богословия о. Спиридона и нашла свое отражение в последней части его : художественном видении Страшного Суда и последующего спасения всех в Боге, которое посетило его за три года до смерти. Второе знаменательное событие своего детства Спиридон описывает такими словами: «В один из дней моих ранних лет я оставил дом и отправился в Иерусалим. Я от кого-то слышал, что там в День Святой Троицы апостолы получили огненные языки. Почему бы и мне не получить такой дар Неба? И вот я рано отправился искать тот Иерусалим. … Отойдя от села верст пять-шесть, я встретил женщину с ребенком, которая тотчас спросила меня: куда ты, мальчик, бежишь? Вместо ответа я ее сам спрашиваю: где находится Иерусалим и куда, в какую сторону мне нужно идти, чтобы найти его? Женщина смотрит на меня с удивлением и улыбается и говорит мне: я слышала, что Иерусалим находится в той стороне, где заходит солнце. Я поклонился и снова ударился искать Иерусалим. Стало вечереть. Пришел я в Журавинский лес; пошел сильный дождь, загремел гром, я свернул с дороги и присел под куст. Стало жутко. Устал. Есть захотел. Не спится. Хочется скорее добраться до Иерусалима. На зорьке, по-видимому, я только уснул. Утро. При восходе солнца я оставил свой ночлег, пошел прежней дорожкой опять в Иерусалим. Только что я начал проходить лес, как увидел за собою погоню. Отец догнал меня верхом и вернул домой. Здесь я был хорошо наказан». Тут мы видим сильное и непосредственное чувство доверия к Богу, преданность ему. Данное событие предвосхитило дальнейшую жизнь мальчика, который, единожды убежав из дому, так и пробродяжничал весь век, проповедуя нищим и обездоленным.

Этот первый неудавшийся побег приоткрывает еще одну сторону личности Спиридона Кислякова — чудачество, ведь паломничество в небесный Иерусалим — центральная тема для всех юродивых. В духовном облике взрослого Спиридона будут отчетливо прослеживаться некоторые черты, свойственные народной святости, а так называемые «юродивые» всегда будут присутствовать в его жизни, играя в ней роль неких «глашатаев воли господней». Следует отметить, что и первый учитель Спиридона — это «полуюродивый» крестьянин Степан (позже иеромонах Пронского монастыря Кириад), вместе с которым Кисляков отправляется в монастырь в соседний город Пронск, где остается церковной служкой. Однако через какое-то время Спиридон опять возвращается домой — долго сидеть на одном месте этому мальчику не по нраву. А через некоторое время во время паломничества в Задонский монастырь он получает невероятное предсказание от еще одного «чудака» — иеромонаха Иосифа: «Через год будешь на Афоне». Эта перспектива так поразила сердце тринадцатилетнего подростка, за плечами которого было всего два класса церковно-приходской школы, что он, забыв обо всем, во время паломничества в Киев решается идти пешком без денег в Одессу, с тем, чтобы оттуда переправиться на Афон. На этот раз «побег» оказывается удачным, и осенью 1889 года, благодаря невиданному упорству и счастливому стечению обстоятельств, Спиридон, оказывается в Андреевском скиту, расположенном в далекой греческой монашеской республике. Тут он, собственно, и превращается из отрока Георгия в послушника Спиридона. Афон стал для Спиридона очередным потрясением. Время, проведенное тут, будущий миссионер называет лучшим в своей жизни. «Исполняя возложенное на меня послушание, я чувствовал, что нахожусь в какой-то духовной мастерской, в которой меня энергично и умело совершенно перестраивают» — пишет он об этом периоде своего личностного становления. Немалый раздел воспоминаний отца Спиридона посвящен описанию жизни и быта афонского скита, а также рассказам о его обитателях — монахах, старцах, подвижниках, многие из которых на страницах его повествования выписаны очень ярко и выпукло. Молодого послушника поражает красота и величие богослужений, особенно праздничных. «Такие всенощные, как под Рождество, Крещение, Благовещение, Вознесение, особенно Троицу, Преображение и т. п. своей торжественностью, необыкновенным духовным величием церковной мистической поэзии переносят человека с земли на небо, да еще на какое небо, где, чудится, не люди прославляют Бога, а сами бесплотные духи — херувимы и серафимы, превратившиеся в невообразимо сладостный тонический гимн воспевания и прославления воплотившегося Бога Слова в человеческую тварную природу!» — пишет он. Однако такое благоговение не превращает Спиридона в благочестивого «слепца» — он остро подмечает также и недостатки Афонской жизни — межнациональную рознь среди монахов, духовное тщеславие, а также нередкие случаи алкоголизма. Но подобные примеры не вызывают в Спиридоне злобы: «Те иноки, которые делают в своей жизни те или иные отклонения от духовного напряжения …просто выражают ими свою человеческую усталость или даже беспомощность в беспрерывной борьбе со злом в себе самих» — объясняет он.

В марте 1890 года Спиридон отправляется в Константинополь, где в течение двух с половиной лет исполняет послушание повара на Андреевском Афонском подворье. «Кто в этом городе не был, тот не знает, что такое вообще Константинополь! Царьград! Он — красота и гордость всех существующих на земном шаре городов» — восклицает Спиридон, однако далее отмечает, что именно в этом древнем селении ему, семнадцатилетнему юноше, довелось столкнуться с множеством невиданных доселе соблазнов. Красивые девушки, роскошная пища и шикарные вина, близкое соприкосновение со светской жизнью, «людская похвала» — большой город не на шутку искушал юного монаха. Однако Спиридону удалось преодолеть соблазны, и вместо того, чтобы пуститься во все тяжкие, он все активней размышляет над извечными богословскими вопросами, с юношеским пылом пытаясь разгадать загадку мироздания и раскрыть секрет возникновения человеческой души. Все сильнее молодого Спиридона начинает волновать проблема духовного тщеславия, а также «церковной гордости». С горечью описывает он чувства, возникшие в нем во время созерцания похоронной процессии патриарха Дионисия. «Процессия была торжественная, но в этом похоронном торжестве, была только мишурная внешность без всякого в себе религиозного настроения. Тогда я глубоко задумался и сквозь слезы сказал сам себе: «Убийцами христианства являются одни представители церкви Христовой!» Уже в это время становится заметным некоторый антагонизм Спиридона в отношении официальных церковных властей. Эти настроения Спиридон вкладывает в уста одного из своих собеседников, однако по тону повествования очевидно, что и сам автор придерживается аналогичных взглядов. «Семнадцать веков … своею властью духовенство, точно проволочным бичом, выгоняет Самого Христа из Его церкви, как ее Основателя … благодаря такой власти, которую они похищают у Христа, они и породили и доселе порождают всякие расколы и всякие разделения в Церкви» — эти строки Спиридона до сих пор звучат болезненно, но тем более актуально.
После Константинополя вновь Афон. Но вскоре Спиридон опять отправляется в путешествие, на этот раз назад в Россию — на Андреевское афонское подворье в Петрограде исполнять послушание певчего. После Афона жизнь в чиновничьем Петрограде представлялась Спиридону сущей мукой. Опять нагрянули соблазны большого города, духовный уровень местных монахов оставлял желать лучшего, не говоря уже о послушниках, принадлежавших, по словам Спиридона, к типу «монастырского босячества» и разрешавших себе откровенно хулиганские выходки. Вскоре Кисляков отправляется в родную деревню, где знакомится с юродивым крестьянином Максимом Павловским, встретившим Спиридона очередным в его жизни знаковым предсказанием: «Откуда ко мне пришел сибирский миссионер! Ах, Боже мой, сибирский миссионер! Дивны дела Божии!». Мы так никогда и не узнаем, в чем секрет столь часто сбывавшихся предсказаний в жизни отца Спиридона. Возможно, встречавшиеся на его пути «юродивые» действительно обладали даром «прозорливости», а может, и сам монах был тому причиной, вернее, его искренняя вера, дававшая ему могучий импульс для совершения невозможных на первый взгляд поступков. Надо сказать, Спиридон и сам интересовался проблемой сущности духовной прозорливости, приходя к выводу, что это определенное «гносеологическое божественное состояние», пребывая в котором человек переживает в себе божественную реальность. Как бы то ни было, а спустя буквально пару недель, уже в Петрограде келейник митрополита Палладия вдруг предложил Спиридону: «Слушай, мой друг, хочешь поехать в Сибирь в качестве миссионера…?». Спиридон, по его словам, был так потрясен удивительным стечением обстоятельств, что, не задумываясь, ответил утвердительно.

С этого момента в жизни Спиридона Кислякова начался абсолютно новый этап. В декабре 1894 он путешествует по железной дороге до Омска, а потом уже на конях через Томск едет в г.Бийск к епископу Мефодию. Тут в беседах с миссионерами, уже не один год проповедующими христианство алтайским жителям, он утверждается в желании стать миссионером. Как и в случае с путешествием на Афон, Спиридон загорается идеей и не желает замечать никаких преград для ее воплощения в жизнь. И вот 17 мая 1895 года он начинает проповедовать Евангелие в Алтайском крае. Как и прежде, новоиспеченный миссионер много времени уделяет размышлениям на общехристианские темы. В частности, судя по всему, именно в этот ранний сибирский период у него окончательно оформляется идея «всеобщего спасения», которая станет одной из центральных тем его за 1927 год. Однако теперь в его жизни открылся еще один духовный горизонт, который на многие годы станет для Спиридона источником бесконечных радостей и скорбей — это беседы с простыми людьми об их жизни, духовных поисках, надеждах и разочарованиях. Три года провел Спиридон на Алтае. Особую симпатию у миссионера, по его свидетельству, вызывали старообрядцы, с которыми в то время велась жесточайшая полемика. Спиридон был крайне разочарован методами, с помощью которых официальное духовенство боролось с раскольниками. Уже на Алтае миссионер выработал собственную стратегию, которой неукоснительно придерживался на протяжении всей жизни — он никогда не допускал в себе ненависти, даже к наиболее низко падшим и не желающим раскаиваться. Его оружием были любовь и поразительный дар слова, благодаря которому, судя по свидетельствам современников, на его проповедях рыдали даже самые отпетые нигилисты.
Спиридон Кисляков — фигура нетривиальная. Он напрочь лишен той соблазнительной фарисейской елейности, которая, к сожалению, нередко ощутима в некоторых формах современного благочестия. Следуя древней аскетической христианской традиции, в своих воспоминаниях он полностью обнажает свою душу перед читателем, откровенно повествуя не только о взлетах, но и о падениях. Так, к примеру, с душераздирающей простотой и искренностью описаны сцены борьбы молодого Спиридона со свойственной возрасту тягой к противоположному полу, в которой он однажды все-таки одерживает сокрушительное поражение. Спиридон оставался стоек к прелести обитательниц Константинополя, не сдался перед очарованием петроградских прелестниц — первое сильное чувство поджидало его на далеком Алтае в лице молодой обитательницы деревни Костин-Лог, простой девушки с неожиданным именем Олимпиада. Молодые люди, что называется, «по уши» влюбились друг в друга, и Спиридон дал клятвенное обещание жениться. Однако так и не решился открыться епископу в своих намерениях, начал колебаться и, в конце концов, уехал с Алтая в родную деревню, ответив отказом на письмо девушки с просьбой вернуться и выполнить свое обещание. По всему видно, что это решение Спиридону далось непросто. С разбитым сердцем он в 1898 году отправляется в заграничное путешествие. Константинополь, Афон, Александрия, Каир, Афины, две недели на о. Корфу, два незабываемых месяца в Иерусалиме, и в завершение — путешествие по Средней Азии. Надо полагать, столь насыщенный маршрут залечил прежние любовные раны молодого человека. Однако искушения на этом не закончились, и в Иерусалиме он вновь влюбился. На этот раз его сердце сразила молодая монастырская художница, которая отказалась выходить замуж, посчитав себя недостойной Спиридона. Впечатлительный юноша был сильно шокирован встречей с собственной сексуальностью. Он до конца жизни считал, что за два неудачных любовных эпизода был наказан «потерей дара слова» — то есть никогда более не мог проповедовать так хорошо, как до этих злополучных событий. Следует отметить, что тут Спиридон явно слегка преувеличивает — оставшегося дара ему все же с лихвой хватило, чтобы стать одним из наиболее выдающихся миссионеров и проповедников своего времени, а неудачи на любовном фронте стали хорошим уроком для будущего монаха, подтвердив его истинное призвание.

Далекое путешествие по центрам мировой цивилизации оказало большое влияние на Спиридона. Это было время своеобразного духовного перерождения, накопления внутреннего опыта и жизненных впечатлений. Спиридон увидел мир, в том числе и нехристианский, и был потрясен им. Он утверждался в своей вере и в собственном предназначении — вел проникновенные беседы о христианстве с дервишем из Смирны и среднеазиатским муллой, проповедовал Евангелие в глухих киргизских улусах. И все же, вернувшись в Сибирь, Спиридон ощутил, что его место именно в этом суровом крае. Через Омск и Иркутск он направляется к епископу Мефодию в Читу, откуда — в Игренскую миссиию, где начинает проповедовать среди коренных народов, в частности бурят. Здесь он опять сталкивается с огромной проблемой — местное население не хочет и не может воспринять идеи, заложенные в христианстве, не в последнюю очередь в силу враждебно-формального подхода самих миссионеров к своей задаче. Спиридон обличает церковь за массовые крещения язычников, проводимые единственно с целью увеличения количества «единоверцев» в регионе. «Я как-то сразу понял, что значит обокрасть духовно человека, лишить его самого для него ценности, вырвать и похитить у него святое святых, его природное религиозное мировоззрение, и взамен этого ничего ему не дать, за исключением разве лишь нового имени и креста на грудь» — пишет миссионер в своей книге «Из виденного и пережитого». Именно на Забайкалье Спиридон осознал, что никого нельзя обратить силой — для того, чтобы люди искренне поверили, миссионер должен интересоваться их проблемами, помогать в лечении, оказывать всестороннюю моральную поддержку, стать, в конце концов, их искренним другом. Именно таким проповедником все пять лет работы в забайкальской миссии и на протяжении остальной жизни старался быть о. Спиридон. И именно поэтому он принял решение ограничиться проповедованием Евангелия язычникам, отказавшись их насильно крестить. Однако это было нелегко. … Спиридоном и о. Анатолием Жураковским с остальными киевскими иосифлянами резко ухудшились. Причиной тому стали допускаемые Спиридоном литургические «нововведения», а также якобы «еретические» сочинения архимандрита. Один из соавторов «Киевского воззвания» обратился с жалобой на архим. Спиридона и к митрополиту Иосифу и тот обязал архимандрита повторно раскаяться (первый раз Спиридону приносить покаяние Патриарху Тихону еще в 1923 году). Более того, митрополит Иосиф потребовал, чтобы в качестве епитимии на Спиридона был наложен годичный запрет на служение при открытых Царских вратах. Анатолий Жураковский попытался отменить этот запрет, однако на тот момент среди иосифлянских архиереев уже царила неразбериха, связанная с арестами священнослужителей. Спиридон в конце концов принял решение поехать к месту ссылки митрополита Иосифа, но так и не успел осуществить свой замысел. 11 сентября 1930 года в праздник Усекновения главы Иоанна Крестителя большое и любящее сердце этого выдающегося человека навсегда остановилось. По одной из версий, пятидесятилетний архимандрит умер от сердечного приступа, по другой — погиб от множественных пчелиных укусов, забравшись на дерево и неосторожно зацепившись за ветку рясой. Конечно, учитывая прижизненные чудачества Спиридона Кислякова, второй вариант не выглядит таким уж невероятным. Тем более, что сам архимандрит в одной из своих книг писал, что должен умереть каким-то неожиданным образом. Как бы то ни было, а 16 сентября 1930 года на похороны этого потрясающего человека собрались все босяки, бомжи и бессеребренники города Киева. Судя воспоминаниям священника Анатолия Жураковского, за тринадцать лет жизни в Киеве Спиридон Кисляков успел обаять и отогреть сердца тысяч людей — похоронная процессия растянулась на несколько километров, от Соломенского базара до Соломенского кладбища. Провожая в последний путь лучшего друга и духовного наставника, Анатолий Жураковский такими словами описывал уникальную атмосферу этих похорон: «В это воскресенье пришлось быть свидетелями и участниками необычайного: эта толпа, тысячи людей, вышедших навстречу гробу священника, — необычайна, эти люди, стоявшие около церкви в течение многих часов, встречавшие на улице, на окраине города, пришли не ради любопытства, суетной мысли, пришли хоронить своего священника, вождя, друга, научившего их верить, любить, молиться. Всё было необычайно: толпа, цветы, венок, который несли нищие, толпы детей… Может быть, когда-нибудь город наш видел более торжественные, многолюдные похороны, но не было более необычайного, чем это погребение, необычайного потому, что человек, которого мы провожали, был необычайным, не похожим на других…». Необычайной в этих похоронах была и еще одна страшная правда. Архимандрит Спиридон оказался едва ли не единственным из всех своих друзей, кто умер собственной смертью. Тучи над религиозно-интеллектуальным кружком, сформировавшимся еще в годы революции, сгущались с неумолимой быстротой. В 1931 году был арестован и сослан на погибель в советских лагерях о.Анатолий Жураковский. В 1937 его расстреляли. Священник Евгений Лукьянов, также сосланный в лагерь, в 1933 году был освобожден на четыре года, в течение которых не прекращал заниматься запрещенной церковной деятельностью и чтить память своего духовного наставника, проводя по архимандриту Спиридону регулярные панихиды на Соломенском кладбище. Но и он в 1937 году был арестован и расстрелян. В десятилетие, последовавшее за кончиной о.Спиридона, церковь потеряла многих наиболее преданных и благородных своих служителей, отказавшихся идти на компромисс с собственной совестью. Как бы это кощунственно не звучало, но Спиридону Кислякову по-своему повезло — он ушел, не видя ужасов сталинских репрессий и Второй мировой войны, которые окончательно разбили бы его и так разорванное сочувствием к человеческому горю сердце. По свидетельству сына о. Евгения Лукьянова, НКВДисты, во время допросов его отца очень сокрушались о том, что им не удалось расстерелять о. Спиридона.

Полноценное осмысление потрясающей биографии и интереснейшего творческого наследия Спиридона Кислякова, безусловно, еще впереди. Это огромная удача, что, наконец, благодаря публикации бесценных архивов архимандрита, мы сможем открыть для себя заново эту уникальную личность. Чего бы хотелось избежать на этом пути — это формализации образа о.Спиридона, попыток подогнать его под определенные рамки и «каноны». Спиридон Кисляков всю жизнь оставался церковным нонконформистом, разрушая стереотипы и презирая все формы духовного окостенения. Он был, прежде всего, очень простым, бесхитростным и кристально искренним человеком, в чем очень походил на еще одного выдающегося деятеля церковной истории ХХ века — митрополита Антония Сурожского. «Мир есть письмо Бога к людям» — в этих словах, приписываемых Спиридоном Кисляковым Платону, отражено и его собственное кредо. Всю свою жизнь архимандрит Спиридон читал это письмо, и именно поэтому запоминал все исповеди — ведь они были для него частичкой божественного послания, которое он попытался передать и нам, потомкам, в своих литературных произведениях. Масштаб личности этого человека — от моря до моря — от сибирской каторги до одесских ночлежек. Не менее велика и подлинность, глубина его переживаний. Проблемы, которые других не мучили, поскольку они знали правильные ответы из книг, Спиридон решал экзистенциально. Любил, не только духовно, но порой и плотски, а все оттого, что обладал колоссальным умением любить. Страдал, потому что не мог не страдать, видя мучения окружающих. Метался, сомневаясь в себе и окружающем мире, искал в нем и, временами, находил ростки истинного христианства. Он прожил свою жизнь по-настоящему, сердцем, вместив в себя невместимое. Он был чудаком, это несомненно. Но церковная история изобилует чудаками, а многие из них не взирая на все свои «чудачества» прославляются Церковью как святые.

Биография публикуется по:

  • статья Алисы Ложкиной «Отец Спиридон Кисляков: Исповедник. Миссионер. Чудак» на православном молодёжном портале Беларуси Dubus.by.

    Могила:
    Архимандрит Спиридон (Кисляков) скончался 11 сентября 1930 года (29 августа по старому стилю).
    Погребён на Соломенском кладбище в городе Киев (Украина).

  • Книга Знакомьтесь — Балуев!. Содержание — Григорий Кисляков

    Немного погодя со стороны шоссе послышалась частая автоматная стрельба, орудийные выстрелы и глухие, тяжелые взрывы противотанковых гранат.

    Меж деревьев поднялось медленное маслянистое пламя, и поющий звук русского «ура» проник в самое сердце.

    Когда я добрался до шоссе, здесь все было кончено.

    Темные, развороченные взрывами укладок со снарядами танки стояли в талых лужах. Здесь же лежали мертвые кони.

    Артиллеристы поспешно долбили каменную землю, устанавливая вдоль шоссе орудия. Бойцы также готовили себе окопы. Минеры впереди укладывали мины.

    Шоссе, таким образом, было перехвачено, враги оказались в мешке.

    Я обратил внимание на то, что немецкие танки были выкрашены в ярко–желтый цвет. Подполковник объяснил мне, что это те самые танки; которые были переброшены Гудериану из Африки для нанесения последнего, решающего удара по Москве. Их даже не успели перекрасить.

    Потом мне сказали, что меня хочет видеть один раненый боец.

    И я снова увидел Кедрова. Он лежал на снегу, полушубок его был расстегнут. Микельшин стоял на коленях, осторожно продевал ему под спину бинт и озабоченно спрашивал:

    — Не туго? Ты тогда скажи.

    Увидев меня, Кедров усмехнулся какой–то удивительно доброй и ласковой улыбкой и с трудом, тихо проговорил:

    — Вот видите, теперь уже не совестно, теперь и я свою руку как следует приложил. — Помедлив, он по–особенному проникновенно сказал: — Началось, а? — Потом попросил: — Покурить не найдется?

    — У тебя же только у одного табачок есть, — укоризненно сказал Микельшин. — Если хочешь, я сверну?

    — Нету у меня табаку, — сказал Кедров, — я его тем ребятам отдал, попроси, может, они одолжат на закрутку.

    — Хорошо, — глухо согласился Микельшин, — я сейчас сбегаю.

    Но не тронулся с места, потому что знал: тех ребят уже нет.

    В сумерках наступающего дня мы видели зарево горящих впереди нас деревень, которые, отступая, сжигали фашисты.

    Скоро голова разорванной немецкой колонны показалась на шоссе. Наши орудия открыли огонь. Бросая машины, гитлеровцы пытались обойти засаду по целине, но здесь их встречали пулеметным огнем цепи спешившихся кавалеристов.

    Никогда еще я не видел, чтоб наши люди сражались с таким восторгом и упоением, как это было в декабрьские дни разгрома немцев под Москвой.

    Говорят, что на войне нельзя испытать ощущение полного счастья. Неправда! Мы тогда чувствовали себя самыми счастливыми людьми, потому что победа — это счастье. А это была первая большая победа и, значит, первое ощущение огромного, всепокоряющего счастья.

    Григорий Кисляков

    Ночью они спустились сюда на черных квадратных парашютах. Поверх меховых комбинезонов на них были надеты белые, матерчатые. На головы накинуты белые капюшоны, стянутые на лбу шнурками, как у бедуинов.

    Белые валенки, белые перчатки. Только загорелые лица выделялись ореховыми пятнами на белом снежном поле.

    Закопав в снег парашюты, Кисляков, огромный, широкоплечий, угрюмый человек, указал на пищевые мешки и сказал:

    — Может, подзаправимся, Сурин, чего с собой тяжесть таскать?

    Сурин, маленький, подвижной, с темными веселыми глазами, ласково ответил:

    — Ты, Гриша, еще и мой мешочек понесешь. Ты здоровый.

    Кисляков печально вздохнул и, легко взвалив мешки на спину, пошел вслед за Суриным, глубоко проваливаясь в снег.

    У Сурина было задание — минировать дорогу отступающим немецким частям, у Кислякова — уничтожить транспорт с горючим.

    На рассвете они выбрались на шоссе в том месте, где дорога разветвлялась. На шоссе были вбиты колья, и на них прибиты дощечки с немецкими надписями: «Осторожно, мины!»

    Сурин прочел надпись, задумался, потом приказал Кислякову:

    — Гриша, вытягивай столбы, живо!

    Кисляков стал послушно вырывать колья из окаменевшей почвы и складывать их в кучу.

    Потом Сурин велел ему вбить эти колья с надписями у развилки дорог. Кисляков проделал и это. Уже в лесу он равнодушно спросил:

    — Ты для чего это, Сурин, сделал? Для смеху?

    — Гриша, — печально ответил Сурин, — почему ты такой ограниченный человек?

    — Всякие люди бывают, — честно сознался Кисляков.

    Сурин сказал:

    — Вот, детка, слушай. Согласно надписи шоссе минировано?

    — Минировано, — согласился Кисляков.

    — А объезды?

    — Объезды не минированы, — покорно повторил Кисляков.

    — От перемены места надписи обстановка изменится?

    Кисляков задумался и сердито сказал:

    — Понятно. С тобой в шашки не сыграешь: обжулишь.

    — А ты как думал! — гордо подтвердил Сурин.

    Простившись с Суриным, Кисляков ушел дальше на запад. Сурин остался в лесу — проследить за успехом своего замысла с минной ловушкой.

    Ночью со стороны шоссе раздался ряд громких взрывов и красные столбы пламени поднялись в небо.

    Сурин выполз из ямы, выкопанной им в овраге. Попрыгал, чтобы согреться, прислушался и снова залез в свою берлогу.

    …На следующий день к вечеру явился Кисляков. Сурин, вглядываясь в окровавленное лицо Кислякова, тревожно спросил:

    — Не сильно ранили?

    — Не–ет, — сказал Кисляков. — Есть хочу.

    Закусывая, Кисляков рассказал:

    — Ну, шел и шел. Смотрю — мотоциклист едет. Вышел на дорогу, поднял руку. Он остановился. Сел я вместо него на мотоцикл и поехал. Увидел цистерны — восемь штук идут. Ну, я пулемет направо, гранаты за пояс. Газ. И по колонне на ходу из пулемета. А гранатой — под машины. Так и прочесал.

    — А ранили где?

    — Нигде. Это я сам. Увидел — трое по шоссе шагают. Ну, я на них с ходу.

    Потом они снова шли лесом.

    Сурин, размахивая руками, говорил:

    — Почему ты, Григорий, такой несообразительный, тупой человек? Прешь на рожон — и только.

    Кисляков угрюмо слушал его, потом сказал:

    — Эти места, где оккупанты сейчас, — мои родные.

    — Ну и что?

    — А то, что я сейчас смекалкой заниматься не могу. Об этом и командир знает.

    Белые деревья роняли на белый снег легкие голубоватые тени. И воздух звенел от шагов, как огромный стеклянный колокол.

    Остановившись закурить, Кисляков неожиданно грубым голосом сказал:

    — Неделю тому назад я сюда в разведку прыгал. Собрал важнейшие сведения. Пробирался назад все на животе. И вот в овраг, где я отдыхал, эсэсовцы человека вывели. Они его не стреляли. Они ему руки и ноги сначала прикладами ломали. А я сидел в рощице и смотрел. Не имел я права себя проявлять. Сведения дороже наших обеих, с моим батькой, жизней были.

    — Так это отец твой, был, значит? — с ужасом спросил Сурин.

    Кисляков затоптал окурок, оглядел свои ноги и глухо произнес:

    — Лихой старик был. Пока они, значит, его мучили, он их все матом, как Тарас Бульба, крыл.

    Сурин, моргая, жалобно хватая Кислякова за руки, взволнованно просил:

    — Гриша, ты прости, что я так перед тобой… Ты же пойми…

    — Я понимаю, — серьезно ответил Кисляков: — разведчик соображать должен. А я сейчас как бы не на высоте.

    И, передернув плечами, поправив автомат на ремне, с трудом улыбнувшись, он сказал:

    — Ну, пошли, что ли? Дел еще впереди у нас много.

    Теперь Сурин шел вслед за широко шагавшим Кисляковым. Он ступал в его глубокие следы в снегу и все думал: какое доброе слово утешения можно сказать этому человеку, такому гордому в своей скорби?

    Любовь к жизни

    Во время штурмовки вражеского аэродрома прямым попаданием зенитного снаряда лейтенанту Коровкину перебило обе руки, жестко разрезало лицо осколками козырька кабины. Истекая кровью, пользуясь только ножным управлением, Коровкин дотянул свою поврежденную машину до аэродрома и совершил посадку на три точки.

    В госпитале он спросил врача:

    — Скажите, доктор, скоро я смогу снова летать?

    Доктор посмотрел в мужественные и спокойные глаза молодого пилота и сказал просто:

    — По–моему, летать вам больше не придется.

    Архимандрит спиридон кисляков

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *