Беседа о смерти

(18 голосов: 4.44 из 5)

Здравствуйте, дорогие братья и сестры. У микрофона протоирей Александр Степанов. Сегодня у нас в гостях Андрей Владимирович Гнездилов – профессор, доктор медицинских наук, научный руководитель отделения гериатрической психиатрии института им. Бехтерева. И, кроме того, Андрей Владимирович консультирует хоспис №1, первый хоспис, который, по-моему, первый не только в нашем городе, но и в России был создан при непосредственном его участии, по его инициативе, насколько мне известно.
Сегодня тема нашего разговора, который может быть займет и не одну встречу, довольно необычная. Эта тема – смерть. Для большинства людей, живущих вне церкви эта тема во многом запретная. Люди не хотят ни говорить, ни думать о смерти, не обсуждать эту тему. Для человека верующего и церковного так жить, по-видимому, невозможно. Святые отцы любили повторять, назидая своих учеников – “имей память смерти”, то есть помни о смерти, живи в перспективе того, что ты рано или поздно умрешь. Поэтому, мне кажется, эта тема такая важная, важная абсолютно для каждого человека, ибо каждый из нас умрет. Она не может быть обойдена в церковном сознании, церковном обсуждении. И вот сегодня в этом поможет нам Андрей Владимирович.
Прот. Александр Степанов: Первый вопрос, Андрей Владимирович, который я хотел бы вам задать как психологу:
– Почему, Вам кажется, о смерти так не любят люди говорить. Это, казалось бы, и тривиально, но в то же время я думаю здесь есть о чем поговорить.
А.В. Гнездилов: Во-первых, я приветствую радиослушателей, а во-вторых, благодарю Вас за заданные вопросы. Мне кажется, что негативное отношение к смерти особенно проявилось в послереволюционные годы, потому что до того теистическая модель жизни предполагала определенные параметры, в которых человек жил. Он приходит в мир не только для удовольствия, для счастья, он приходит в мир, как в школу, которую он должен окончить, развить свои какие-то способности. И, по крайней мере, мысль о смысле жизни всегда будоражила его сознание. Наверное, вот сейчас, я не боюсь этого поражения, такая внешняя социальная бессмыслица жизни, которая заставляет нас кидаться из одного кризиса в другой, заставляет нас не принимать те или иные решения, которые поднимают наши лидеры. Она заставляет нас думать, переносить эту ситуацию на внутренний мир. Та бессмыслица, в которой мы находимся, она рождает чувство вины, что мы либо настолько глупы, что не можем понять, для чего мы живем, либо мы не ставим вообще этот вопрос, для чего мы живем.
Но, тем не менее, вопрос остается, также, как и смерть. Мы должны закончить школу и сдать экзамен, и получить какую-то оценку. И вот тут очень интересно, что каждый человек мнит и понимает, что есть всем возвещенный суд Господний. Но Страшный Суд существует еще самого человека над самим собой. И вот это то, с чем мы сталкиваемся. Почему вот этот негатив окружающий, понятие “смерть”, он существует в обществе. Мы в какой-то степени предвидим и ждем вот этого Страшного Суда самих над собой. И здесь, наверное, выступает очень интересная закономерность, когда люди приходят в непосредственную близость со смертью, сразу же задается и всплывает вопрос “А больно ли умирать?” И тут мы сталкиваемся с понятием боли. Боль это понятие конечно тотальное, и боль одного человека, она никогда не остается в изолированном состоянии. Начинают болеть его близкие, родственники, друзья. Начинают страдать люди, которые ухаживают за ними, персонал медицинских учреждений. В конце концов, общество платит за боль одного человека. И, в конечном счете, это все упирается в то, что человек испытывает сам. Боль воспринимается не только как физическое начало, оно воспринимается как духовная, психическая боль. И здесь мы встречаемся с удивительными моментами, что люди с чистой совестью умирают легче, чем люди, которые совершали неправильные поступки или бездумные поступки, и, по крайней мере, у которых есть основания себя судить достаточно строго и нелицеприятно.
Поэтому вопрос смерти, конца он невольно смыкается с вопросами нравственности, потому что качество смерти, оказывается, определяется качеством жизни, и наоборот, качество жизни определяется качеством смерти. Когда мы слышим, что вот человек, которого вы хорошо знали, умер, и сразу возникает вопрос, а как он умер. Вот второй вопрос, а от чего? Но главное как – легко, тяжело? Как он страдал? Каковы последние его слова – все это наиболее значимые моменты жизни. Мы можем сравнить, наверное, смерть с процессами, которые уже имеются в опыте человека. То есть, я имею в виду, что когда мы говорим о смерти, и боимся ее, мы забываем иной раз о той смерти, из которой мы пришли, то есть, что было до той поры, пока мы не были рождены на этой земле. Это было же то же самое, та область смерти, куда уходят умирающие. Поэтому здесь однозначного страха, по поводу того, что нам предстоит, не может быть.
Прот. Александр Степанов: Но, конечно, страх внушает, безусловно, если эту аналогию развить, то, что мы действительно ничего не знаем, ничего не помним, то есть нас просто не было. Это полное небытие. Вот до того, как мы родились. Поэтому, если эту аналогию перенести в точности на окончание жизни человека, то страх, он и будет связан, конечно, прежде всего, с тем, что просто нас не будет ни в каком виде, ни в каком качестве.
А.В. Гнездилов: Но вот видите, невольно сталкиваются два противоречивых взгляда. Один – теистическая модель, то есть ничего не было и ничего не будет, а с другой стороны, тогда – как мы явились в этот мир? И для чего нам дана вот эта жизнь, которую мы проводим? Вот это существование нашей жизни, она, в сущности, определяет ответы на эти вопросы. Потому что есть понятие морали, есть понятие нравственности. И оно выступает иногда как аксиома, когда дело касается любви, когда дело касается каких-то ценностей, которыми мы владеем в этой жизни. И конечно, когда человеку дан дар, он пренебрегает им, отбрасывает его в сторону, когда мы живем неправедной жизнью, появляется такое чувство – потери самого себя. Ведь самое интересное, что ведь нам даны образцы для поведения. Когда мы приходим сюда, конечно, мы как заблудившиеся дети, до той поры, пока мы не сталкиваемся с какими-то нравственными учениями, которые как путеводитель дают нам направление в нашей жизни. И, когда мы исполняем это, мы чувствуем, что вот, живой опыт, – человек умирает, в сознании Бога, что он переходит из этой жизни в другую.
Я могу привести пример, как у нас умирала женщина и она говорила: “Это же надо было заболеть раком, и умирать от него для того, чтобы понять, что Бог есть. И если даже я умру, то это все равно не имеет никакого значения. Это хорошо. Бог есть, значит, и я никуда не исчезну”. Вот это буквальные слова этой женщины, они потрясают, не говоря уже о том, что это тот вопрос, который Вы задали, вопрос о смысле жизни, когда человек попадает неизвестно куда, неизвестно для чего.
Вот Вам второй удивительной ответ или пример из практики. Женщина лет 60-ти умирает и говорит: “Андрей Владимирович, не скрывайте от меня ничего, я не боюсь смерти. Говорите со мной откровенно”. Я говорю: “Ну как же, мы все боимся смерти”. Она говорит: “Ну, в моем случае это особая ситуация. Я прожила неплохую жизнь. Я не была особенно богата. Я хотела выйти замуж по любви – я вышла замуж по любви. Я хотела дочку иметь – я получила дочку. Я хотела внучку иметь – я получила внучку. И в общем, мне кажется, я на своем месте. И в своем сознании поняла про жизнь все, что возможно было понять. И теперь мне хочется большего ”.
То есть это колоссальнейший ответ. Где вы встретите такой оптимизм, который в смерти хочет понять и до конца раскрыть смысл жизни? Это такое мужество и такой оптимизм. Я думаю, что если бы даже эта женщина была неверующая, то уже одни эти слова могли бы ее спасти, и, что называется, дать ей очень многое. Потому что, вот этот оптимизм, откуда он берется? Вы знаете, ведь мы иной раз, будучи врачами и повидав не одну смерть, иногда пасуем и склоняем головы перед этим героизмом маленьких людей, которые в жизни вдруг проявляют такую красоту. И, в конечном итоге, у них хватает сил не просто справляться со своими болезнями, страданиями, а еще поблагодарить окружающих за то, что им помогают. Еще сказать в утешение какие-то слова. Это удивительно. Вы знаете, мы с одной стороны страшимся смерти, в этом нет, я думаю, ничего позорного. Но с другой стороны мы иной раз восхищаемся той красотой, которая возникает у человека. Человек страдает, тело его разлагается, а душа растет, удивительно. Мы поражаемся, что эти люди, они как будто бы вырастают на целую голову выше нас, которые здоровы, понимающие относятся к этим вопросам.
И опять же вот вам пример. Родители одного мальчика 16-летнего жаловались на то, что они не могут найти общего языка с ребенком. Мы говорим – почему? Они говорят, вы знаете, нам кажется, что он знает что-то такое, или познал, что мы перед ним дети, а он гораздо нас старше.
Вот эта тайна смерти, которая приоткрывает перед человеком завесу мудрости, завесу каких-то истин. Это удивительный момент, когда мы видим, уже понимаете, даже не слышим, а видим и ощущаем чувство любви, которое вдруг возникает у нас с нашими больными, когда для них, уже освобожденных от каких-то привязанностей, вдруг открываются какие-то высочайшие двери.
И вот здесь как раз мне хотелось бы подчеркнуть, насколько необходимо наше участие. Не только сам человек уходит. Когда человек уходит, уходят многие близкие вместе с ним, и мы тоже переживаем иногда тяжелые минуты. Но тем не менее это не снимает с нас ответственности помогать человеку. Вот есть такая особенность, которую мы отмечали, что уходящий человек должен получить разрешение на смерть – от своих близких, от врачей. От персонала он может понять, что его положение безнадежно. От священника – обязательно. От духовника, который, так сказать, его пользует. И наконец, последнее разрешение от самого себя. Вот это разрешение, даваемое в любви, оно так важно. Этот уход человека в окружении атмосферы доброты, любви, заботы. Это необычайно важный момент. Это также как приход на землю, когда человек рождается, а мы можем иной раз сравнить смерть именно с рождением. Мы иногда убеждаемся в том, что когда ребенок рождается на любящие руки, которые ждут его, ребенок, родившийся в любви, он проживает счастливую жизнь. Он счастлив уже психологически, даже если физически он будет бледным или не достигнет каких-то чинов, ценностей и т.д. Он уже богатый человек. И вот также умирать на любящих руках гораздо легче, чем на руках людей безразличных или безэмоциональных. Вот то, к чему очень часто прибегают обыватели. Они боятся смерти, и они считают, что надо отойти подальше, чтобы как бы смерть не зацепила их самих. Но смерть рано или поздно все равно придет к каждому из нас. Нам всем придется проходить через эти ворота. И дистанцироваться, отходить от больного или умирающего человека нельзя ни в коем случае. Потому что потом твоя же собственная совесть заставит тебя намного ближе подходить к умирающему, к страданию – для того, чтобы искупить тот грех, который ты совершил по отношению к своему близкому, предал его, отошел от него в самую трудную минуту его жизни. И фактически предопределяем нашу собственную жизнь, потому что любой бумеранг возвращается непременно к тому, кто его послал. Как ты относишься к людям, так к тебе отнесутся в свое время, когда ты окажешься на этом месте.
Прот. Александр Степанов: Хорошо, Андрей Владимирович, если вернуться вот к этим аналогиям смерти, которая есть в нашей жизни. Вот первая такая аналогия – это рождение, переход из одного состояния бытия – в другое состояние бытия. Ну, если иметь в виду рождения из утробы матери. Этот человек уже живет. Он не совсем из ничего, а уже из некоторого состояния, которое ему как-то по своему знакомо, этому эмбриону, младенцу этому в утробе, переходит. Ну а еще есть какие-то аналогии, которые могли бы нам что-то пояснить?
А.В. Гнездилов: Но я думаю, что, во-первых, есть сновидения. Каждый раз, когда мы видим сон, сон – как бы прообраз смерти, когда тело находится недвижимо, а душа или сознание странствует в каких-то мирах, непрожитых реакциях каких-то, или ситуациях, которые мы не изжили еще. Но сны бывают разные, и бывают такие провидческие сны, которые иногда являются наяву у человека.
Но я, конечно, не буду спорить о том, чему отдавать приоритет. У нас обычно всегда считается: вот объективная истина – она настоящая, а субъективная истина – ненастоящая. Потому что она переживается только самим человеком, а другой не может ее повторить. Ну, во-первых, нужно сказать, что вот эти опыты, попытки объективизировать эти истины, они уже были. И некоторые люди в предсмертных состояниях переживали удивительные состояния перемещения своего сознания, когда тело находилось в одном месте – в операционной, допустим, а сознание оказывалось у них дома, и было свидетелем тех или иных событий, которые потом подтверждались с достоверностью. То есть, человек имел возможность, и это никак не объяснишь. То есть, есть какие-то ситуации, которым мы можем верить, которые переживаются людьми, которые достоверны. Но затем все-таки субъективные переживания, мне кажется, что каждый человек живет в своем времени, в своем пространстве. Он может переживать силу того объема знаний, или опыта, или мировоззрения, которое у него сложилось. И благодаря этому перед ним могли открываться какие-то истины. И более того, если человек обращается к высшим силам, то он непременно получает ответ. И этот ответ может быть совершенно неприемлемым окружающим, но приемлем для него самого, потому что, ну вот была женщина, у которой было видение, она взглянула на икону в палате и ей было видение Христа. Ну можно это было научно объяснить, что это были галлюцинации – зрительные. Слуховые и т.д. Но каково значение этого, когда женщина, оставшуюся ей после этого видения жизнь провела такой счастливой, что мы приходили, чтобы просто посмотреть на нее и восхититься ее красоте. Весь страх, весь ужас перед смертью, перед ее приближением исчез. Она была счастливым человеком. Она говорила, что она видела Христа, что это ее приобщение к великому смыслу жизни, что Бог есть. Одно только это сознание заполняло ее, она говорила с восторгом и радостью, о котором даже Достоевский не повествовал. То есть, у человека обнажаются внутренние клады, сокровища, которые в нем заложены.
И вот, конечно, спор о том, есть душа, или нет души. Для нас этого вопроса нет – есть душа или нет души. Потому что, работая с умирающими, мы все время сталкиваемся с какими-то явлениями, ну, назовите это таинственными явлениями человеческой психики или какие-то еще. Но смысл-то вот в чем: многие врачи и психологи уже понимают, что когда из психологии было изгнано понятие души, то это уже стало ампутированной психологией, не настоящей психологией, потому что в каждом существе заложена Божественная искра, и мы не просто понаслышке, что называется, сталкиваемся с этим. А когда мы во сне можем видеть своих пациентов, которые благодарят нас, или посылают нам привет, и когда мы ощущаем, что в момент ухода человек не исчезает, его сущность остается, остается тело, как мертвая одежда, которую поносили и оставили, а дух отходит в сторону и его существование не вызывает никакого сомнения.

Доктор Андрей Гнездилов: Люди плачут не от того, что болит

В 1990 году в пригороде Санкт-Петербурга, в поселке Лахта, врач-психиатр Андрей Гнездилов создал первый в России хоспис, руководствуясь принципом, что если человека нельзя вылечить, это не значит, что ему нельзя помочь. Поэтому девизом хосписа стали слова: «Если невозможно прибавить дней к жизни, прибавьте жизни к дням».

«Мы давно хотели пригласить Андрея Владимировича в Москву, чтобы он познакомил нас со своим взглядом на важнейшие вопросы бытия: жизни и смерти, подготовки к смерти, – начал свое выступление научный руководитель факультета психологии профессор Борис Сергеевич Братусь. В 1990-е годы среди всей этой разрухи и трудностей хоспис, который открыл Гнездилов, был принципиально новым поворотом в медицине, новым типом отношения к человеку».

Хоспис №1 “Лахта”
Фото: Андрей Петров/mitropolia.spb.ru

Тем, кто в буквальном смысле «рукоположил» Гнездилова в профессию, был советско-польско-английский журналист Виктор Зорза. Он сам сыграл большую роль в развитии хосписного движения в мире, правда, не на волне какого-то общественного интереса к этой проблеме, а по личной причине. Его дочь была онкобольной. Она тяжело и долго умирала, а последние свои дни провела в одном из английских хосписов. После смерти Джейн, Зорзе написал книгу о ней и приехал в Россию, в том числе чтобы исполнить последнюю волю любимой дочери: открывать по всему миру хосписы. В России журналист познакомился с Гнездиловым, которому начал активно помогать.

Сегодня доктор-сказочник своими терапевтическими сказками одним облегчает боль, другим помогает примириться с будущим. «Одно дело соучаствовать, а другое – уметь прийти к человеку в его полной беспомощности, в его покинутости, одиночестве, – завершил свое выступление профессор Братусь. – Именно в этом и стоит главная заслуга Гнездилова».

Смерть – самая большая тайна

«Мы начинаем осознавать мир лишь тогда, когда перестаем обозначать действительность в терминах и смотрим на нее не с точки зрения стереотипов, а с позиции сердца, – начал свое выступление Гнездилов. – Только тогда становится очевидно, что смерть – самая большая тайна, которая таит в себе много нового».

Вспоминая свое знакомство с художниками-скульпторами, в мастерских которых Гнездилов много бывал, он отметил одну особенность: неразлучность жизни и смерти. «Как бы ни старались художники изобразить смерть, они неизбежно изображают ее через жизнь. Эта двойственность смерти всегда присутствует и всегда поражает. При этом смерть всегда и в первую очередь имеет негативный смысл для нас, ведь с ней связаны лишения, горе потери. Но если вы возьмете русские народные сказки, то обнаружите, что бессмертием в них обладает только злая сила.

Было немало писателей, пытавшихся описать состояние человека, достигшего бессмертия. Но в этом случае человек, который постоянно живет и не умирает, события жизни которого повторяются, а свежесть чувств исчезает – сознает свою жизнь как проклятую. И здесь негатив смерти более обнажен, чем позитив. Человек всегда видит смерть не саму по себе, а через те изменения, которые она приносит». Эту установку и хотелось изменить Гнездилову, его единомышленникам, с которыми вместе он создавал хоспис в поселке Лахта.

Знаменательно то, что на выбранном под хоспис месте когда-то стояла больница для бедных, выстроенная Фермор-Штейнброками – аристократическим семейством, переселившимся из Швеции и служившим еще Петру Первому. Так символически будто произошла передача эстафеты милосердного служения и помощи нуждающимся и безнадежным больным.

«Хоспис стоит на берегу Финского залива, что лишний раз помогает понять, как важно человеку быть рядом с природой. Ведь когда человек умирает на природе, то будто происходит какая-то гармония, о которой писали еще древние греки – продолжает профессор. – Первый наш опыт был связан с одним стариком. Он тяжело умирал. Рядом с ним были его жена и дети. Они видели, как он страдает, мучается, и страдали вместе с ним, не в силах облегчить его положения.

Нам пришла в голову мысль принести им Евангелие, чтобы читать вслух. Вскоре стало ясно, что старик умер. Семья выходила от него, стараясь не шуметь. И было ощущение, что они перенесли его смерть не как утрату, а как таинство. Как будто бы они были утешены словами, которые читали ему, благодаря которым были включены в определенный ритм окружающего мира».

Несделанные открытия

Греческий философ Гераклит сравнивал смерть с рождением и говорил, что человек, когда умирает, одновременно рождается. «Это выражение “смерть-рождение” на самом деле очень глубокое. Когда мы думали о том, как облегчить работу персонала в хосписе (эта работа требует особого напряжения и может вылиться в выгорание), то решили отправить часть сотрудников в роддом. И интересно, что чувство тяжести от бессмысленности страдания умирающих прошло у наших сотрудников, когда они увидели рождающихся детей. Я сам до сих пор вспоминаю лица рожениц. Ты видишь их светящиеся глаза после родов, это такая красота. Ее можно также заметить, когда человек уходит, страдания его оставляют, а глаза остаются открыты.

У Гераклита есть еще одно выражение, которое мне вспоминается: «Человек в смертную ночь свет зажигает себе сам; и не мертв он, но жив, сомкнув очи; и соприкасается он с мертвым – дремля, бодрствуя – соприкасается с дремлющим». Заподозрить Гераклита в игре слов невозможно. Наоборот, его слова дают такую поддержку и обещают открытия, которые еще не сделаны».

Моление Иисуса Христа в Гефсиманском саду

Побудьте со мной

«Когда Христос находился в Гефсиманском саду, то просил учеников побыть с ним. Они говорили ему в ответ «да-да», но снова засыпали, – продолжает Гнездилов. – Слова «побудьте со мною» по сути являются основой хосписного движения. Если такая Величайшая Сущность нуждалась в помощи простых рыбаков, то насколько каждый из нас нуждается в такой помощи, чтобы с ним посидели, чтобы облегчили этот «переход»?

А переход часто бывает очень страшным. Люди протестуют. В этот миг, когда происходит жесточайшая борьба, человек чувствует себя одиноким, больным и отверженным. Как вывести его? Как помочь ему? Этот вопрос «что делать?» очень ясно звучит в стихах А.С. Пушкина:

Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.

Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья –
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

В этих словах присутствует противоречивость и истина одновременно. Действительно, мы все стремимся к Вечному Началу, но ощутить его не можем. Однако это стремление выводит человека в особое состояние, особое пространство. Психологи знают, что пространство бывает различным. И особенно болезненно пространство болезни. Само страдание заставляет человека смещать уровень его восприятия. Про такое состояние говорят: «сошелся клином белый свет».

Личное пространство человека всегда требует особого ухода. Увы, у нас совсем не придают значения глубоким потребностям больного.

Но есть и еще одно наблюдение, имеющее отношение к нашему разговору. Какими бы ни были медицинские учреждения, даже если они созданы под самой благородной эгидой, внутри них дух чистоты всегда соседствует с духом одиночества и боли. Наверное, поэтому, приходя в больницу, мы редко чувствуем себя здесь уютно. В больнице нет родных стен, родных людей, которые поддерживают, среди которых человек хотел бы умереть. И пусть некоторые к этому и стремятся, но я уверен, никто не хотел бы умереть в хосписе».

Боль. Наказание или искупление?

Однажды доктор Гнездилов шел по хоспису и увидел женщину, лицо которой было искажено. Руками она крепко сжимала виски, явно мучась от головной боли. Врач спросил ее, что случилось и что болит?

– Не обращайте внимания, доктор, – ответила та.

– Как же так, я здесь, чтобы помогать вам.

– У меня не так болит, но мне кажется, что вместе с болью из меня выходит всё дурное.

Боль и болезнь, по словам Гнездилова, имеют один корень. Это важно понимать, когда рассуждаешь о природе болезни. Профессор убежден, что мы часто воспринимаем болезнь как наказание за грехи, за неправильное поведение, но при этом забываем, что боль бывает не только наказующая, но искупляющая.

«И хотя эта мысль спорна, тем не менее, нужно допускать, что когда больной зовет на помощь, не всегда это искреннее желание попасть в руки врача и быть исцеленным. Некоторые люди, которые сознательно отвергают смерть, подсознательно ее как-то ищут. И часто это бывает желанием уйти из жизни через страдание, через преодоление каких-то границ».

Андрей Владимирович Гнездилов
Фото: vk.com/club479029

О чем стоит молчать?

Описать то, что испытывает человек перед смертью, сложно. Но Гнездилов уверен, что человек всегда чувствует ее приближение. «В зависимости от убеждений людям то ангелы являются, то белые женщины, – рассказывает он. – А бывает, у людей рождаются странные просьбы, которые в обычных медучреждениях не приняли бы во внимание. Например, положить на пол или дать очень много воды. Но погружая руки и лицо в воду, человек получает вдруг огромное наслаждение и утешение. И мы понимаем, что связь с силами природы помогает перенести человеку те или иные трудности.

При этом трудностей много. В наше время увеличилась возможность контактов, но все эти контакты стали менее ценными. Вы не всегда найдете человека, который, например, согласится разделять с вами ваши печали. Зато прогнозы делать мы все мастера, и часто та внутренняя картина болезни, которую мы имеем, формируется через близких, выходящих из кабинета врача с едва скрываемыми слезами. Разговор с больными, ожидание врача, взгляды родственников – всё это способно сыграть трагическую роль для больного».

Гнездилов вспомнил яркий пример из его практики. Одной онкобольной была сделана радикальная операция по удалению рака груди. Всё прошло успешно и рецидив никак не грозил пациентке. После операции ее взял на перевязку молодой врач, который имел привычку поджимать губы. Из его кабинета женщина вышла вся в слезах, убежденная, что поджатые губы были едва скрываемым сочувствием врача к ее состоянию. И хотя окружающие утешали женщину, всё было тщетно. К вечеру того же дня у нее случился инфаркт, в результате которого она умерла.

По мнению профессора Гнездилова, сегодня это одна из острейших и требующих обсуждения проблем, стоящая перед онкологами, психологами, сотрудниками хосписов: что и как говорить больному?

«Услышать больного, услышать его жалобы – очень важно. Иногда достаточно человека взять и держать за руку. Это совсем не простой жест, иной раз он передает больше информации, чем разговор. Прикосновение руки к руке помогает не чувствовать себя одиноким. Поймите, люди плачут не от того, что болит, а от того, что они одиноки, к ним не подходят, ими брезгуют». Иногда, когда конец уже неизбежен, больные просят обнять их в момент умирания. «Но даже ради этого одного объятия можно прожить целую жизнь, – уверен Гнездилов. – Потому что принятие одного человека другим очень дорого стоит».

Доктор-сказочник Андрей Гнездилов работает с тяжелобольными и умирающими людьми уже много лет. У их постелей он рассказывает сказки. Было время, когда сказки его носили скорее назидательный характер. Подмечая черты, особенности человека, доктор переносил их в сказочное повествование.

«Сейчас я стараюсь больше узнать о жизни человека, – поясняет профессор. – Дело в том, что многие не находят в собственной жизни ничего достойного внимания, чтобы даже вспомнить об этом. И тогда я расспрашиваю, пытаюсь угадать их жизнь, ищу, было ли что-то прекрасное в жизни пациентов.

Интересно, что в разные дни люди по-разному оценивают свою жизнь. Но тяга к прекрасному, в конце концов, позволяет всем увидеть героизм в том, когда человек встречает смерть. Как бы ни было нас много, но каждому из нас придется по одному входить в эти Ворота. И здесь всегда важно, чтобы хоть что-нибудь, хоть пылинка из сказочного арсенала упала на плечи умирающего человека и осветила то, что в действительности делает жизнь прекрасной и героической.

Я знаю, что через сюжетные сказки, рассказывая историю человека, где он был прекрасен, или слаб как ребенок и нуждался в помощи, всегда можно раскрыть настоящее, которое оправдывает и будущее, и прошлое».

Гнездилов Александр Владимирович

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *