Ирина Аквилейская, мц.

Святые мученицы Агапия, Ирина и Хиония были родными сестрами и жили в конце III — начале IV века вблизи итальянского города Аквилеи. Они остались сиротами в юном возрасте. Девушки вели благочестивую христианскую жизнь и отклоняли домогательства многочисленных женихов. Их духовным руководителем был священник Зинон. Ему было открыто в сонном видении, что в ближайшее время он скончается, а святых дев возьмут на мучение. Такое же откровение было и находившейся в Аквилее великомученице Анастасии (+ ок. 304, память 22 декабря), которую называли Узорешительницей за то, что она безбоязненно посещала находившихся в тюрьмах христиан, ободряла их и помогала им. Великомученица Анастасия поспешила к сестрам и убеждала их мужественно постоять за Христа. Вскоре предсказанное в видении исполнилось. Священник Зинон скончался, а три девы были схвачены и направлены на суд к императору Диоклитиану (284 — 305).
Увидев юных прекрасных сестер, император предложил им отречься от Христа и обещал найти знатных женихов из своей свиты. Но святые сестры отвечали, что имеют одного Небесного Жениха — Христа, за веру в Которого готовы пострадать. Император убеждал их отречься от Христа, но ни старшие сестры, ни самая младшая из них не соглашались. Они называли языческих богов идолами, сделанными человеческими руками, и проповедовали веру в Истинного Бога.
По повелению Диоклитиана, направившегося в Македонию, туда были отвезены и святые сестры. Их отдали на суд правителю Дулкицию.
Когда он увидел красоту святых мучениц, то воспылал нечистой страстью. Он взял сестер под стражу и передал им, что они получат свободу, если согласятся исполнить его желание. Но святые мученицы ответили, что они готовы умереть за своего Небесного Жениха — Христа. Тогда Дулкиций решил тайно ночью овладеть ими насильно. Когда святые сестры встали ночью на молитву и славословили Господа, Дулкиций подкрался к двери и хотел войти. Невидимая сила поразила его, он потерял рассудок и кинулся прочь. Не находя выхода, мучитель по дороге попал в поварню, где стояли чугуны, сковороды и котлы, и весь перепачкался в саже. Слуги и воины с трудом узнали его. Когда он увидел себя. в зеркале, то подумал, что святые мученицы околдовали его, и решил им отомстить.
На суде Дулкиций велел обнажить перед ним святых мучениц. Но воины, как ни старались, не могли этого сделать: одежды как бы приросли к телам святых дев. Во время суда Дулкиций внезапно заснул, и никто не мог разбудить его. Но только его внесли в дом, он тотчас проснулся.
Когда обо всем происшедшем донесли императору Диоклитиану, он разгневался на Дулкиция и передал святых дев судье Сисинию. Тот начал свой допрос с младшей сестры Ирины. Убедившись в ее непреклонности, он отправил ее в темницу и попытался принудить к отречению святых Хионию и Агапию. Но и их невозможно было склонить к отречению от Христа, и Сисиний приказал сжечь святых Агапию и Хионию. Сестры, услышав приговор, возблагодарили Господа за мученические венцы. В огне Агапия и Хиония отошли ко Господу с молитвой.

Когда огонь погас, все увидели, что тела мучениц и их одежда не опалены огнем, а лица прекрасны и спокойны, как у людей, уснувших тихим сном. На другой день Сисиний приказал привести на суд святую Ирину. Он пугал ее участью старших сестер и уговаривал отречься от Христа, а потом стал угрожать отдать ее на поругание в блудилище. Но святая мученица отвечала: «Пусть мое тело будет отдано на насильственное поругание, но душа моя не осквернится отречением от Христа».
Когда воины Сисиния повели святую Ирину в блудилище, их нагнали два светлых воина и сказали: «Ваш господин Сисиний повелевает вам привести девицу на высокую гору и оставить там, а затем придти к нему и доложить о выполнении приказа». Воины так и поступили. Когда они доложили об этом Сисинию, тот пришел в ярость, так как не давал такого распоряжения. Светлые воины были Ангелы Божий, спасшие святую мученицу от поругания. Сисиний с отрядом воинов направился к горе и увидел на ее вершине святую Ирину. Долго искал он дорогу к вершине, но так и не смог найти. Тогда один из воинов ранил святую Ирину стрелой из лука. Мученица крикнула Сисинию: «Я смеюсь над твоей бессильной злобой и чистой, неоскверненной отхожу ко Господу моему Иисусу Христу». Возблагодарив Господа, она легла на землю и предала дух свой Богу за день до Святой Пасхи (+ 304).
Великомученица Анастасия узнала о кончине святых сестер и с честью погребла их тела.

Текст книги «Записки русской американки. Семейные хроники и случайные встречи»

Ирина Гуаданини и Владимир Набоков: история одной любви

В 1956 году дедушка подарил маме на день рождения набоковскую «Лолиту», опубликованную в Париже издательством «Олимпия». Тогда я впервые услышала о Набокове. Взрослые вырывали книгу друг у друга и обсуждали ее за обеденным столом. Дедушка возмущался, а мама хвалила. Я прочла ее, когда страсти уже улеглись.

Для меня этот роман стал откровением – притом что я узнавала в нем повседневность, окружавшую меня, когда я была подростком: soda pop, белые носочки и бело-коричневые полуботинки (saddle oxfords), которые я, как все девочки, носила, популярные эстрадные песенки и киножурналы, которыми я зачитывалась. В двенадцать-тринадцать лет я вырезала из этих журналов фотографии любимых актеров и вешала у себя в спальне. Не помню, делала ли это Лолита, но вполне могла бы. В том же 1956 году мы проходили в школе Эдгара По, и в «Лолите» меня поразили отсылки к «Аннабеле Ли», моему любимому стихотворению По. Впрочем, будучи ребенком из интеллигентной русской семьи, я в двенадцать лет прочла «Войну и мир», пропуская неинтересные мне тогда философские рассуждения. Как и полагается в этом возрасте, перед сном я размышляла о Наташе и князе Андрее.

Впервые приехав из Америки в Европу в 1959 году, я остановилась в Париже у Веры Евгеньевны Кокошкиной (1879–1968), первым мужем которой был Юрий Иванович Гуаданини, брат моей бабушки. Вторым ее мужем был Владимир Федорович Кокошкин (1874–1926), московский адвокат, член Центрального комитета кадетской партии и участник Белого движения. Его брата, Ф. Ф. Кокошкина, одного из основателей этой партии, вместе с А. И. Шингаревым убили солдаты и матросы в 1918 году. Он пал жертвой большевиков, а отец Набокова, Владимир Дмитриевич, спустя четыре года – крайне правых монархистов. Террористы целились в П. Н. Милюкова – главу Кадетской партии, но Набоков закрыл его своим телом и таким образом спас ему жизнь. Мама любила рассказывать эту историю, восхищаясь его мужеством. Теперь вместо нее рассказываю я.

В Париже у Кокошкиной была маленькая квартира. Среди ее семейных фотографий, висевших на стене, я увидела фотографии Владимира Набокова. Я вспомнила «Лолиту»; меня заинтриговало присутствие Набокова в семейном иконостасе бабушки Веры, под которым она уложила меня спать на стареньком диване. Во время скромного завтрака я задала ей напрашивавшиеся вопросы, но, кроме того, что Набоков был другом семьи, ничего запоминающегося она не сказала. Мне тогда было восемнадцать лет, и я не умела задавать правильные наводящие вопросы, да и Набоков меня, наверное, не так уж и интересовал. Я еще не догадывалась, что история русской литературы станет моей профессией, а тема эроса в русской культуре – одной из моих излюбленных тем. И вообще, в то время Набоков был для меня американским писателем, хотя я, конечно, знала, что он русский.

Много лет спустя Алик Жолковский показал мне фотографию Ирины Гуаданини (1905–1976) в только что вышедшей книге Брайана Бойда «Владимир Набоков: русские годы» (1990, русский перевод – 2001). Зачитав вслух то, что о ней там написано, Алик закономерно предположил: «Может быть, это твоя родственница». Так я узнала, что в 1930-е годы у Набокова был с Ириной Юрьевной Гуаданини, дочерью Кокошкиной, бурный роман, чуть не разрушивший его брак. Как я теперь понимаю, для них обоих этот роман был, что называется, «удар молнии» (coup de foudre). Я вспомнила рассказы бабушки об их тяжелой эмигрантской жизни; пренебрежительное отношение Бойда к Ирине и ее матери меня задело. Вот фотография Ирины тех лет, сохранившаяся у бабушки.

Ирина Гуаданини. Париж (1936)

У меня в Санта-Монике над камином висел большой портрет Нины Ивановны Гуаданини235
См. с. 126.
(переехавший со мной в Беркли). Рассматривая фотографию Ирины Гуаданини в книге Бойда, я нашла в ней сходство с бабушкой и пожалела, что в 1959 году не расспросила Кокошкину о тех фотографиях Набокова с дарственными надписями, – я не только не знала о том, что Набоков вычеркнул Ирину из своей биографии, но и о самом романе. Лакуну в биографии Ирины Гуаданини заполнил биограф Набокова, естественно соблюдавший его интересы, а не интересы никому не известной женщины.

Бойд, а за ним и другие биографы описывают ее привлекательной, остроумной женщиной. Биограф Веры Слоним-Набоковой Стейси Шифф пишет, что Марк Алданов назвал Ирину «femme fatale, разбивательницей сердец»236
Шифф С. Вера (Миссис Владимир Набоков). М.: КоЛибри, 2010. С. 134. Алданов был близким другом Набоковых. Вот портрет Ирины Гуаданини, написанный французской писательницей Доминик Десанти: «Вы (Набоков) якобы обращались к публике, но в действительности Ваши слова были обращены к женщине, которая там стояла. Я восхищалась ее смехом, музыкальным и звучным… ее элегантностью, ее руками, ее самоуверенностью. Взор больших мечтательных глаз был пристальным. ‹…› В ней была естественная утонченность. Ее длинной шее, длинным ресницам, короткому носику и полным губам я очень завидовала» (Couturier М. The French Nabokov // The Transitional Nabokov / Ed. by Will Norman and Duncan White. N. Y.: Peter Lang, 2009. P. 136). Десанти была дочерью русских эмигрантов, вышедшей замуж за французского философа.
. Других жертв ее роковой власти мы, однако, не знаем. Бойд пишет, что она была поклонницей поэта и прозаика Сирина. Кокошкину же он изображает «сводницей», в 1936 году пригласившей Набокова в гости вместе с И. И. Фондаминским-Бунаковым, у которого тот остановился в Париже, и Владимиром Зензиновым. Там Набоков и познакомился с Ириной. Квартира Кокошкиных находилась на улице Lacretelle prolongée (теперь она называется Pierre Mille). Это в пятнадцатом аррондисмане, неподалеку от улицы Вожирар; тогда там жили небогатые русские эмигранты. Через много лет в этой квартире останавливалась и я.

С братьями Кокошкиными Набоков был связан через отца237
Муж Веры Евгеньевны упоминает В. Д. Набокова в воспоминаниях о брате, которые были напечатаны Верой Кокошкиной и Ириной (см.: Кокошкин В. Ф. Ф. Ф. Кокошкин // Новый журнал. 1974. № 74. С. 207–226). В коротком предисловии Гуаданини пишет, что отчим «вынужден был после убийства брата большевиками покинуть Москву», а после поражения эвакуировался в Белград, где продолжал политическую работу (с. 207).
. (Как и отец Набокова и деверь Кокошкиной, дед Ирины тоже был членом Государственной думы). У них собирались видные представители старой эмиграции – кадет В. А. Маклаков, эсеры И. И. Фондаминский-Бунаков (с которым Набоков был в друзьях) и В. М. Зензинов, композитор А. Т. Гречанинов, философ и священник В. В. Зеньковский. Роман с Ириной Гуаданини Набоков держал в глубоком секрете; в одном из писем к жене (которую он называет «My only love» и «My darling!» – и это в разгар романа!) он отрицает слухи о своей неверности, но признается, что часто бывает у Кокошкиных: «Они обе милейшие, подчеркиваю „обе“»238
Письмо от 20 апреля 1937 года. «Владимир Набоков: письма к Вере. Подборка для журнала «Сноб» / Под ред. О. Ю. Ворониной и Б. Бойда при участии Г. А. Барабтарло // Сноб. 1910. Ноябрь. № 11.
.

Когда этот роман впервые был описан в печати, ни бабушки, ни дедушки уже давно не было в живых. Кокошкиной с дочерью к тому времени тоже не стало, а моя мама знала о них очень немного. Больше спросить было не у кого, и в семейном нарративе образовался очередной пробел, который я пытаюсь заполнить теми немногочисленными сведениями о жизни Ирины Гуаданини, которыми располагаю, а также своей трактовкой ее личности.

* * *

Ирина родилась в Тамбове; там же родились ее отец и тетя, а дед в конце XIX века был городским головой. В первые годы эмиграции Кокошкины жили в Белграде, затем переехали в Брюссель. Зинаида Шаховская пишет, что Кокошкина держала там недорогой ресторан, который любила местная молодежь, сама Шаховская – тоже. В 1928 году Ирина вышла замуж за Петра Васильевича Малахова (1895–1982), бывшего подполковника Белой армии; он был на десять лет ее старше. Из всех биографов Набокова его фамилию называет одна Шаховская, остальные пишут только, что он был русским офицером и однажды уехал работать в Конго; Ирина за ним не последовала, и вскоре они развелись. В письме к моей бабушке Кокошкина отзывается о нем крайне враждебно: «…этот ненавистный мне человек и все связанные с ним неприятности»239
Письма Н. И. Шуберской, фонд «Дмитрий Шульгин» (раздел Эраст Шуберский). Национальный архив Словении.
.

Она пишет и о других любовных неудачах Ирины, но не о романе с Набоковым, от которого та так и не оправилась. (Правда, писем от 1937 года не сохранилось.) Некоторое время – тоже в Париже, куда семья перебралась после смерти Владимира Кокошкина, – Ирина была невестой Всеволода Оболенского, но и это ни к чему не привело. В письме от 7 июня 1935 года Кокошкина пишет, что Ира никак не может порвать с «Вовой» (так ее мать называет Всеволода), а Вова никак не может устроиться: «То режет что-то из дерева, радуя и восхищая родителей, то плетет пояса из рафии и т. д., а научиться хотя бы французской грамматике некогда»240
Там же.
. Всеволод был сыном Владимира Оболенского, видного кадета, депутата 1-й Государственной думы от Таврической губернии и опять же сотрудника Владимира Набокова. В Париже Владимир Андреевич дружил с Петром Бернгардовичем Струве, с семьей которого была знакома и Ирина, о чем мне рассказал его внук Никита Алексеевич Струве. Естественным образом, принадлежа в основном к тому же кругу интеллигенции, все они в Париже если не дружили, то пересекались.

В письмах первой половины 1930-х годов Кокошкина постоянно пишет об их бедственной жизни – «мы пропадаем от безденежья» – и о повышенной нервозности и болезненности Ирины. Чтобы заработать на жизнь, Гуаданини занималась среди прочего стрижкой собак. Именно с этой «профессией», стрижкой пуделей, она вошла в биографию Набокова.

В том же 1959 году я познакомилась с Ириной в Мюнхене, где она работала редактором на радио «Свобода» и, может быть, впервые за всю свою эмигрантскую жизнь не нуждалась241
Ее близкая подруга Татьяна Морозова (жена иконописца Г. В. Морозова) пишет в некрологе, что на «Свободе» Гуаданини «готовила передачи на самые разные темы» (Т. М. Памяти Ирины Юрьевны Гваданини (так некоторые писали эту фамилию) // Русская мысль. 1977. 12 мая. № 3151. С. 10
. Она была высокой женщиной со строгими чертами лица и грустными глазами, которые изредка оживали, когда она вспоминала свою тетю (мою бабушку): в 1922 году она жила в Словении на живописном озере Блед, где у Кокошкиной был пансион, а бабушка – в Любляне, и они общались семьями. Ирине тогда было семнадцать лет. Ее образ, сложившийся у меня, трудно соотнести с ветреной кокеткой и разбивательницей сердец, которую изображают набоковеды. Правда, после ее романа с Набоковым прошло больше двадцати лет.

Копаясь недавно в семейной переписке, я нашла письмо Кокошкиной моему деду, отправленное из Мюнхена. Перед моими глазами всплыл портрет той милой русской старушки в Париже с кокетливым бантиком на спине ниже талии, несмотря на ее восемьдесят лет.

Когда в конце 1990-х годов я познакомилась с Зинаидой Шаховской, она показала мне свою статью «Бедная Ирина», напечатанную в «Русской мысли» (1997). Статья была ответом на книгу Бойда и его изображение знакомой ей по Брюсселю молодой женщины с «меланхолическим выражением лица». Шаховская пишет, что после смерти Ирины она задолго до Бойда читала письма Набокова к ней, но не стала публиковать их при жизни Веры Набоковой (несмотря на то что они были в плохих отношениях). Она опровергает слова Набокова о том, что его письма к Ирине содержат «литературные преувеличения» (так он пишет в последнем своем письме к ней): в них не было «никакой литературной игры», не было «выдумки… и набоковского словесного блеска». Они раскрывают «совсем человеческого Набокова», пишет Шаховская. В особенности ее возмутило изображение Бойдом Кокошкиной в роли «сводни»: «Надеяться пристроить Ирину в любовницы к Набокову и этим обеспечить ее материально она никак не могла. Бедственное материальное положение женатого писателя было общеизвестно. Предвидеть, что Набоков станет всемирно известным и богатым писателем, не было никаких оснований. ‹…› Меркантильных планов у Кокошкиной поэтому быть не могло»242
Шаховская З. Бедная Ирина // Русская мысль. 1997. № 4158. С. 17.
. У Шаховской с Набоковым давно случилась размолвка, чем, возможно, и объясняется пафос ее статьи. Может быть, сыграла роль зависть к бывшему другу, ставшему знаменитым писателем, может быть – желание вступиться за двух женщин трудной судьбы, выставленных набоковским биографом на посмешище.

Зинаида Алексеевна вспоминает, как в 1968 году, лишившись работы на «Свободе», Гуаданини обратилась за помощью в «Русскую мысль». Шаховская, только что эту газету возглавившая, смогла предложить ей только низкооплачиваемую должность. Оказалось, что Ирина страдала манией преследования; она проработала в газете всего несколько дней. Через восемь лет она умерла – нищей, одинокой и душевнобольной. После смерти моего деда в 1963 году ее связь с моей семьей прекратилась, так что никто из нас не знал ни о ее бедственном положении, ни о болезни.

Ее подруга Татьяна Морозова вспоминает, что, несмотря на недуг и все нарастающее отчаяние, Ирина хорошо помнила стихи, которые ее отвлекали от трудностей жизни243
Т. М. Памяти Ирины Юрьевны Гваданини. С. 10.
.

Весной 2001 года Дмитрий Набоков (1934–2012), сын писателя и его переводчик, читал в Калифорнийском университете в Беркли лекции о своем отце. Бедная Ирина видела маленького Дмитрия издалека на пляже в Каннах в 1937 году – она приехала туда, получив письмо, в котором Набоков сообщил ей, что не может оставить семью. Это была их последняя встреча – для нее трагическая. К моменту нашего знакомства Дмитрий Владимирович стал вальяжным, при этом внимательным господином. Помню, как он несколько раз звонил мне в другой город, чтобы узнать о состоянии моей дочери после операции на суставах. Однажды он сам едва не погиб в автомобильной катастрофе; авария сильно сказалась на его жизни. Я рассказала ему о своем условном родстве с Ириной Гуаданини, и он вежливо выслушал меня, никак мои слова не комментируя. Правда, через несколько лет я прочла текст его выступления на набоковской конференции в Ницце в 2008 году и встретила в нем не только язвительную, но и пошлую рифму «Гуаданини – бикини», адресованную набоковедам, выискивающим в биографии писателя «изюминки». Надеюсь, что моя виньетка покажется читателю не «изюминой» такого рода, а попыткой привлечь внимание к грустной жизни Ирины.

Ирина всю жизнь писала стихи и была членом парижского Объединения русских писателей и поэтов; она дружила с Игорем Чинновым и Владимиром Смоленским, ценившими ее творчество. (Чиннов в письме Юрию Терапиано заметил: «Стихи Ирины были не хуже тех, кого печатали русские литературные издания, но ее поэтической судьбе не было суждено сложиться в то время»244
Краснощекова Е. Ирина Гуаданини. Письма // Новый журнал. 2013. № 13 (http://magazines.russ.ru / nj / 2013 / 272 / 27k. html.
.) Она прислала дедушке свою книгу под названием «Письма», вышедшую в 1962 году в Мюнхене. Стихи ему не понравились, но книгу он сохранил, и я недавно ее прочла. Это стихи одинокой мечтательницы, жившей прошлым и романтическими воспоминаниями. Меня поразило, что в них не было горечи, хотя ее жизнь сложилась неудачно.

Одно стихотворение, «Кремона» – так называется городок на севере Италии, – посвящено памяти знаменитого мастера Джованни Баттисты Гуаданини, который был оттуда родом. (Скрипки и виолончели Гуаданини и Гуарнери ценятся лишь немногим ниже сделанных Страдивари.) О возможном родстве со скрипичными мастерами мне рассказывала бабушка. Любопытно, что в начале романа «Пнин» мерцает Кремона – в город под названием Кремон (которого в Америке нет) Пнин с приключениями едет читать лекцию. Как я пишу в главе о ее тете, прадед Ирины, архитектор Александр (Alessandro) Гуаданини, перебрался из Италии в Россию в первой половине XIX века и женился на богатой тамбовской помещице. В стихотворении Ирины есть намек на красивую (скорее всего, вымышленную) версию происхождения ее рода – от мастера Гуаданини. О родстве ничего не говорится, но личная нота в стихотворении звучит. Возможно, это просто дань великому однофамильцу, но мне кажется, что главная тема стихотворения – удавшаяся жизнь в далеком прошлом.

В стихах Гуаданини нет прямых отсылок к ее роману с Набоковым, но в подтексте он присутствует. Так, в стихотворении «Дар», начинающемся со слов «Как отблеск жизни предыдущей…», скорее всего, подразумевается знаменитая книга, которую Набоков в те годы писал и упоминал в письмах к Ирине. В этом стихотворении лирическая героиня видит в зеркале отражение когда-то вдохновившего ее возлюбленного и клянется ему в вечной любви. Слова «отблеск» и «отражение» напоминают о Зине Мерц («мерцать») из «Дара». В стихотворении «Игра теней» влюбленные разминулись в парижском метро и отчаялись найти друг друга в этом лабиринте – но неожиданная встреча крадет минуты у «грядущего и его впадин одиночества». Бойд пишет, что последняя парижская встреча Ирины с Набоковым состоялась перед станцией метро245
Boyd B. Vladimir Nabokov: The Russian Years. Princeton: Princeton University Press, 1990. Р. 440.
. Наконец, стихотворение «Письма», открывающее сборник, посвящено сказанным в письмах словам любви, которые живут вечно, «как в поэме»: «косолапая походка руки» любимого не может уничтожить «звучанья» его слов.

Очень возможно, что это стихотворение, как и вся книга, вдохновлено письмами Набокова, которые Ирина хранила всю жизнь, хотя Набоков и просил ему их вернуть. Где они и существуют ли вообще? Не вернув Набокову его писем, Ирина тем самым не позволила предать их роман полному забвению и вычеркнуть свое имя из биографии писателя. Переписку с Набоковым она завещала Татьяне Морозовой, жене иконописца Г. В. Морозова (1899–1993), державшего мастерскую в Париже. Никита Алексеевич Струве говорил мне, что эта переписка была продана, но кому – он не знал. Впрочем, и Бойд, и Шифф использовали ее в своих книгах.

«Весна в Фиальте» – мой любимый рассказ Набокова, что само по себе не оригинально. Его выделяли и критики, и исследователи, и сам автор. Я много раз разбирала его со студентами. Последним звеном в сюжете «Набоков – Гуаданини» стало мое знакомство с набоковедом Геннадием Барабтарло на славистской конференции. Он рассказал мне о своей гипотезе, согласно которой Ирина послужила прототипом Нины, героини этого рассказа. Доказательство Барабтарло привел такое: и муж Ирины, и жених Нины зарабатывали деньги, работая в тропиках246
Барабтарло Г. Сверкающий обруч. СПб.: Гиперион, 2003. С. 214.
: «Теперь работает инженером в какой-то очень далекой тропической стране, куда за ним она не последовала»247
Набоков В. В. Весна в Фиальте. См., напр.: Vries G. de. Leonardo da Vinci and «Spring in Fialta» // Vladimir and the Art of Painting / Еds. Gerard de Vries, Donald Barton Johnson, and Liana Ashenden. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2006. Р. 96.
. Малахов, как мы помним, работал инженером в Африке. Барабтарло также обратил мое внимание на «лающий голосок» Нины (вспомним о пуделях) и то обстоятельство, что и муж героини, и муж Ирины – в прошлом офицеры (впрочем, многие эмигранты прежде были офицерами).

Поездки в Конго на заработки тоже не были для эмигрантов редкостью, в особенности для тех, кто проживал в Бельгии248
См.: Луконин Ю. В. (ред.) Африка глазами эмигрантов: россияне на континенте в первой половине ХХ века. М.: Восточная литература РАН, 2002.
. В словенском архиве я нашла письма к моей бабушке от ее друга Андрея Чайковского (1885–1962), который подобно мужу Ирины уехал из Брюсселя на алмазные прииски Конго. В России Чайковский окончил Пажеский корпус и вышел в 5-й гусарский Александрийский полк, а после революции оказался в Белой армии249
Информация из эмигрантского военного журнала «Часовой». Брюссель – Париж, 1962. № 433.
. В письмах бабушке он вполне по-гусарски описывал свои африканские путешествия и экзотические приключения250
Письма Н. И. Шуберской, фонд «Дмитрий Шульгин» (раздел Эраст Шуберский).
.

Среди русских эмигрантов, ездивших на заработки в Африку, была и Шаховская с мужем, в 1930-е годы дружившие с Набоковым. Они прожили полтора года в Матади на реке Конго, где муж Шаховской работал в бельгийской импортно-экспортной фирме. О прибыльной работе в тропиках Набоков мог слышать и от них, и от Кокошкиной. Считается, что роман между Ириной и Набоковым начался только в 1937 году, а «Весна в Фиальте» была написана весной 1936-го и опубликована в «Современных записках» несколько месяцев спустя. Соответственно, едва ли Нина списана с Ирины, хотя Бойд высказал набоковеду Герарду де Врису догадку о том, что Набоков мог написать «Весну в Фиальте» под впечатлением от первой встречи с Гуаданини.

Свою догадку он основывал на датировке рассказа в сборнике «Nabokov’s Dozen» (1958) 1938 годом: эта ошибка памяти, полагает Бойд, может означать, что у Набокова «Весна в Фиальте» ассоциировалась с Ириной251
Vries G. de. Leonardo da Vinci and «Spring in Fialta». Р. 97, см. сн. 34, с. 192. Кто знает – их роман мог начаться ранее.
. Следует добавить, что в английском переводе рассказа есть упоминание Нины на пляже на юге Франции (Riviera), которого нет в русском оригинале. Если принять версию Бойда, то получается, что уже первая встреча с Ириной год ранее имела эффект удара молнии для Набокова, хотя надежных доказательств у нас нет. Судя по тому, что нам известно о его семейной жизни, этот роман был единственным.

След этого романа можно разглядеть в «Подлинной жизни Себастьяна Найта»: это образ роковой Нины Речной / Лесерф (об этом пишут Бойд и другие), во многом напоминающей Нину из «Весны в Фиальте». Это первый англоязычный роман Набокова; он был написан вскоре после разрыва с Гуаданини. Предмет роковой любви его героя, английского (по происхождению русского) писателя, – русская женщина. Самым любопытным пересечением сюжета «Подлинной жизни» с историей отношений Набокова с Ириной является просьба Себастьяна сжечь после его смерти любовные письма, полученные им от Нины. Его брат выполняет просьбу, не читая писем, и в результате им овладевает навязчивое желание найти их автора. Таким сюжетным поворотом Набоков как будто бросает вызов своим будущим биографам – тем, кто будет изучать его личную жизнь252
Критики, усматривающие отражение Ирины в образе Нины Речной, называют последнюю роковой женщиной. Ее пошлый первый муж описывает ее как персонажа из бульварной литературы. Себастьян же видит в ней что-то совсем иное. Мне кажется, что Ирина тоже была другой.
.

В 1961 году Ирина Гуаданини опубликовала – под псевдонимом Алетрус – автобиографический рассказ с эпиграфом из Сирина («На закате») о своем романе с Набоковым и их последней встрече в Каннах. Именно тогда он ей сообщил, что он не может оставить жену и сына. Рассказ называется «Туннель», и написан он, как мне кажется, под влиянием «Весны в Фиальте», действие которой происходит на приморском курорте, представляющем собой что-то среднее между Ялтой и средиземноморским городком. Как и рассказ Набокова, «Туннель» кончается смертью героини. Есть и более явные параллели – так, герой «Туннеля» говорит своей возлюбленной: «Ты всегда выходишь из-за каждого угла моей мысли своей щенячьей походкой!» – отсылая нас к лающему голоску Нины, которая неожиданно «появлялась на полях жизни» рассказчика или «сбегала по ступеням чьей-то фразы». Появляется у Гуаданини и фирменная набоковская бабочка.

Само название «Туннель» – аллюзия к рассказу Набокова, в котором мотив туннеля имеет двойной смысл. Сначала повествователь приезжает в Фиальту «ночным экспрессом, в каком-то своем, паровозном, азарте норовившем набрать с грохотом как можно больше туннелей». Затем муж Нины покупает безобразно пошлый письменный прибор в сувенирной лавке: «Каменное подобие горы св. Георгия с черным туннелем из подножья… и со сработанным в виде железнодорожных рельсов желобом». Встречаясь в последний раз, рассказчик с Ниной поднимаются на высокую площадку, откуда «видна была нежно-пепельная гора св. Георгия… огибая подножье, бежал дымок невидимого поезда и вдруг скрылся». Сразу после этой сцены мы узнаем, что Нина разбилась на автомобиле: поезд и туннель предвещают конец их романа.

В рассказе Алетруса-Гуаданини первое, на чем останавливается глаз героини в приморском городке, куда она приезжает на встречу с возлюбленным, – это туннель: «Открывает свою черную пасть туннель и вылетающий оттуда с преувеличенным грохотом экспресс»253
Алетрус. Туннель. Современник. Журнал русской культуры и национальной мысли. № 3. 1961. С. 7.
. После прощальной встречи она подымается высоко на гору – чтобы увидеть его еще раз, вдали на пляже, срывается и падает в этот туннель, под поезд. Но рассказ на этом не заканчивается (и от этого проигрывает). Гуаданини придумывает трагическую, а может быть, и мелодраматическую концовку, не имеющую автобиографической параллели: что бы было, если бы тогда в Каннах ее героиня, как Анна Каренина, бросилась под поезд? Возлюбленный героини является на место происшествия и в ужасе смотрит на «грохочущий экспресс», вылетающий из туннеля.

Трудно сказать, намеревалась ли Ирина Гуаданини «вписать» себя в образ Нины. Скорее всего, да – хотя, как мне кажется, она не очень на нее похожа. Правда, мое суждение основано на письмах ее пристрастной матери, а также на единственной моей встрече с нею самой. Обсуждала ли она с Набоковым «Весну в Фиальте»? Скорее всего, обсуждала, так как во время их романа он работал над французским переводом этого рассказа. Распознали ли читатели «Туннеля» набоковский подтекст? Думаю, нет – не будем забывать, что в 1961 году о ее отношениях с Набоковым знали очень немногие. Биографы Набокова, за исключением Стейси Шифф, рассказа Гуаданини даже не упоминают (Бойд ограничивается библиографической ссылкой). Шифф обнаруживает в рассказе цитаты из переписки Набокова с Гуаданини и ее дневников, но о сходстве «Туннеля» с «Весной в Фиальте» не пишет.

Мы не знаем, прочел ли рассказ Ирины Набоков, несомненный его адресат; скорее всего, прочел. Я бы расширила трактовку туннеля, истолковав его как некую черную дыру, экзистенциальную гибель Ирины, для которой роман с Набоковым оказался роковым. Может быть, она и осталась жить на полях его памяти, выглядывая вдруг из его текстов, но по-человечески он ее буквально зачеркнул, оставив ей лишь «впадины одиночества». Набоков не мог предвидеть, что окажет на Ирину столь сокрушительное воздействие, и ответственности за него не несет, но, сознательно стирая ее со страниц своей биографии, он поступал недостойно.

О жизни Ирины практически ничего не известно, и реконструировать ее приходится по крохам. Мне даже неизвестно, знала ли ее тетка – моя бабушка – о ее романе с Набоковым. Дневники Ирины и ее матери находятся в частном архиве, добраться до которого я не попыталась. Один из главных мотивов моей книги – запоздалость: можно было узнать, да поздно. Как и многие биографы, я опираюсь в данном случае не столько на факты, сколько на истолкования, на медленное чтение. Как литературовед, я применила свои профессиональные навыки к рассказу «Туннель», с тем чтобы осветить отношения Ирины Гуаданини с Набоковым интертекстуально. Мои знания о ее романе с Набоковым эфемерны и восходят к воспоминаниям о фотографиях в квартире у Веры Кокошкиной.

Читателю может показаться, что я сочинила эту виньетку для того, чтобы показать свою причастность – пусть и очень косвенную – к жизни великого писателя. Может быть, так и есть, но, как мне кажется, я написала своего рода апологию Ирины Гуаданини, собрав воедино то немногое, что узнала о ее жизни и творчестве – с точки зрения истории литературы незначительном, но для нее важном. Воспоминания о семье невозможны без апологий – прежде всего тех, с кем несправедливо обошлись и чья жизнь была грустна.

Кода. В 2012 году сборник стихов Гуаданини был переиздан в Петербурге; презентация прошла в известном ресторане «Вена» на углу Малой Морской и Гороховой улиц. Случилось это, конечно, благодаря все тому же роману, но я все равно рада за «бедную Ирину». В этом сборнике есть несколько по-настоящему хороших стихотворений, лучшее из которых – «Письма».

Ирина аквилейская мученица

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *