Содержание

Автор книги: Екатерина Мурашова

Жанр:

Психология

сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Екатерина Мурашова.
ЛЮБИТЬ ИЛИ ВОСПИТЫВАТЬ?

МОСКВА • САМОКАТ

Слишком маленький?

С какого возраста дети умеют сочувствовать, сопереживать другим людям?

Хотя нет, даже не так. Американские исследователи в последней четверти двадцатого века убедительно показали, что младенцы уверенно опознают основные эмоциональные состояния матери и реагируют на них уже через четыре часа после рождения. Спокойствие, радость, страх, тревога… Я хотела сказать не об этом. С какого возраста со-чувствие, со-переживание у ребенка может стать действенным, сознательно направленным не на изменение собственного состояния, а на другого человека?

Нередко можно слышать от родителей, жалующихся на плохое поведение, неуправляемость или даже жестокость собственных чад: «Да он же еще маленький! Он же не понимает, что папа на работе устает, дедушка тяжело болен, сестра расстроена из-за ссоры с подругой, а маме хотя бы иногда нужно побыть одной. Поэтому он и ведет себя так…»

Понимает или не понимает? Должен или не должен подстраивать свое поведение ко всем вышеназванным ситуациям? Надо ли этому учить? Если должен и надо, то с какого возраста? В два года – вроде еще рано, он еще и не говорит толком. А в пять – не поздно ли, ведь как будто бы (откуда только взялось!) уже получился законченный эгоист, которому лишь свои желания и интересны?

Я расскажу случай из реальной жизни. Признаюсь честно: если бы сама не была тому свидетелем, может, и не поверила бы.

Итак, ребенку полтора года. Он обычный малыш, говорит несколько слов вроде «мама», «папа», «дай», «гав-гав» и, конечно же, очень любит играть со своей мамой.

Помимо всех прочих развлечений, доступных полуторагодовалому ребенку и его родителям, у них есть глуповатая, но любимая игра. Когда малыш чем-нибудь расстроен или упал и ушибся (а наш ребенок очень активен и всюду лезет), мать нажимает указательным пальцем на его носик-кнопку и громко говорит:

– Би-и-ип! Би-и-ип! Би-и-ип!

Ребенок забывает про обиды и хохочет от восторга. Мать тоже смеется и объясняет происхождение игры тем, что круглая, почти лысенькая головка сына напоминает ей первый советский спутник и его позывные.

Именно в полтора года ребенок, который до этого времени казался весьма здоровым, заболел. Какая-то сильная инфекция, острое и страшное повышение температуры, фебрильные судороги, остановка дыхания…

Мать не растерялась и не впала в панику. Она, как умела, стала делать ребенку искусственное дыхание, непрямой массаж сердца. Старшая дочь, проинструктированная матерью, мгновенно вызвала скорую. Скорая приехала очень быстро. Благодаря четким словам девочки врачи заранее знали, на что едут, и действовали слаженно и стремительно. Малыша накачали всем, чем можно, подключили ко всему, к чему можно, и, конечно, вместе с матерью увезли в больницу.

Уже в больнице он стал медленно приходить в себя.

Медики столпились вокруг, с тревогой и надеждой глядя на малыша. Никто не знал наверняка, чем обернется для него случившаяся трагедия. Насколько пострадал мозг? Сколько времени он был без кислорода? Какие структуры окажутся пораженными? А может быть, помощь подоспела вовремя и все вообще обойдется?

Ребенок был жив, вокруг – профессиональные медики, все, что можно, для него было уже сделано. И у матери, которая до сих пор держалась собранно и спокойно, началась разрядка. Руки и ноги дрожат, слезы и сопли размазались по лицу ровным слоем, она то хватает ребенка на руки и начинает его целовать, то снова кладет в кроватку и отворачивается, закрыв лицо руками.

Ребенок открыл глаза, оглядывает все вокруг и как будто пытается осознать, где он и что происходит. Медики радостно переглядываются: вроде бы взгляд малыша вполне осмысленный, хотя и несколько «в кучку» (что объяснимо еще и действием лекарств).

Все незнакомое – больница, кроватка, белые стены, какие-то дяди и тети вокруг. Наконец ребенок находит глазами знакомое лицо – мама! Сказать по чести, в нынешнем состоянии ее трудно узнать. Но малыш явно справляется, а медики, увидев это, облегченно выдыхают и собираются расходиться с сознанием выполненного долга.

Мать снова хватает ребенка на руки. Малыш хмурит светлые бровки, как будто напряженно, изо всех сил пытается что-то осознать, потом с таким же крайним напряжением, явно преодолевая слабость и неповиновение всех членов, поднимает ручку…

– Что? Что? – с тревогой спрашивает мать.

С третьего раза у него получается сконцентрировать взгляд и направить движение руки.

С облегченной улыбкой он нажимает пальчиком на нос матери и хрипло, но торжествующе говорит:

– Мама! Би-и-ип!

И явно ждет, что теперь-то уж мать перестанет плакать и засмеется. Ему это всегда помогало – значит, поможет и ей.

Врачи, улыбаясь, уходят из палаты, мать судорожно, почти подвывая, смеется сквозь слезы, а пожилая медсестра как-то подозрительно часто моргает.

Слишком маленький?

Сага о северной бабушке

Произошло это лет десять назад.

Уже под вечер ко мне на прием пришла молодящаяся интеллигентная дама с толстым широколицым младенцем на руках. Сонному младенцу на вид было около года, возраст дамы допускал различные варианты родства, поэтому я решила пока помолчать.

Как я и предполагала, дама сразу взяла быка за рога:

– Я – бабушка! – решительно заявила она. – Вообще-то нам, наверное, надо к психиатру. Но я не знаю, как оформить, поэтому сначала к вам.

– Помилуйте! – нешуточно удивилась я. – С таким маленьким ребенком – к психиатру?! Может быть, к невропатологу?

– Нет-нет! – дама сокрушенно покачала прической. – Здесь все серьезнее. Я и так ждала два месяца – думала, само пройдет…

– Да что случилось-то? – не выдержала я.

– Сейчас покажу, – пообещала дама, и как следует встряхнула младенца. – Олечка!

До этой секунды я полагала, что толстощекий, широкоскулый младенец – мальчик.

Услышав призыв бабушки, Олечка распахнула темные, как бы припухшие глаза и добродушно улыбнулась, обнажив мелкие, неровные, словно рассыпанные во рту зубы.

– Олечка, спой!

Дальше произошло нечто действительно странное. Девочка встрепенулась, напружинила пухлые ручки и не менее пухлые ножки, прижала подбородок к груди, широко раскрыла рот и…

Ничего подобного мне до той минуты слышать не приходилось. Низкий переливчатый звук вибрировал прямо на моих барабанных перепонках. Олечка исподлобья смотрела на меня пронзительными глазками и слегка двигала головой, модулируя свое завывание, напоминавшее то ночной вой метели, то визг неисправных тормозов. Иногда в горле ребенка раздавалось какое-то бульканье, иногда все это прерывалось низким хрипом, как будто бы Олечке не хватало воздуха.

– Все, хватит! – дама вполне неделикатно хлопнула внучку по спине.

Олечка докончила последнюю руладу и послушно замолчала.

– Господи, да что же это?! – совершенно непрофессионально воскликнула я.

– Хотела бы я знать! – вздохнула дама.

– Сколько Олечке сейчас?

– Год и два месяца. Началось три месяца назад. Сейчас лучше, потому что она стала что-то понимать. Раньше был кошмар. Она могла «запеть» в тихий час в яслях, в автобусе, на прогулке. У окружающих просто челюсти отваливались, а у меня нервный тик начинался. Вот видите, и сейчас еще веко дергается…

– Олечка что-то говорит?

– Практически нет. «Мама», «папа», «пи» – это пить или писать, «ки» – это кошка. Пожалуй, и все.

– В каких случаях она… гм… поет?

– Да в любых. Когда настроение хорошее, когда плохое, когда просто скучно. Может под телевизор запеть. Сейчас вот стала петь по просьбе.

– А так… в целом… Олечка ведет себя как обычный ребенок?

– В том-то и дело! Прекрасная девочка. Умная, спокойная, ласковая. Невропатолог нас смотрел, сказал: все бы так развивались… Так что нам – к психиатру!

– Подождите, подождите, давайте разберемся. Не может быть, чтобы не было причины… Психиатрия в семье была? Алкоголизм, наркомания? Может, у вас кто-то увлекается какой-то экзотической религией? – В ответ на каждый из моих вопросов дама отрицательно качала головой. – Рассказывайте с самого начала. Где родители ребенка?

Из дальнейшего разговора выяснилось следующее. Родители Олечки познакомились, когда дочь дамы, студентка технического вуза, была на практике на каком-то северном металлургическом комбинате. Потом два года переписывались, он приезжал в отпуск. Потом поженились. Он – ненец, вырос в интернате, по образованию тоже инженер. Семья получилась, по словам дамы, вполне гармоничная. Через два года родилась Олечка. А еще через полгода молодой маме надо было выходить на работу («там такая фирма полукоммерческая, и зарплата хорошая, и перспективы, вы ведь понимаете, как сейчас инженеру хорошую работу найти, да еще женщина с ребенком…»). В ясли Олечку по малолетству не брали («только после года!»), дама работала в библиотеке Академии наук, так что положение казалось безвыходным. И тогда на семейном совете было решено выписать из полуразвалившегося оленеводческого совхоза ненецкую бабушку, мать мужа.

Бабушка немедленно приехала. По-русски она говорила не очень хорошо, метро, троллейбусов и трамваев боялась, городских цен не понимала (в совхозе к тому времени денег не видели уже лет семь), но с внучкой сидела исправно и по дому помогала. Словом, все было вполне благополучно. Младенца Олечку бабушка почти не спускала с рук, рассказывала ей ненецкие сказки и, к удивлению семьи, к восьми месяцам приучила ее ходить на горшок. Теперь Олечка всегда была сухой, обласканной и всем довольной.

После лета обвешанная подарками бабушка отбыла на свою далекую родину, а Олечка пошла в ясли. И через две недели «запела».

– Может, она ее сглазила? – сама себя стесняясь, спросила интеллигентная сотрудница БАН. – Я прямо не знаю… Ведь очень хорошая вроде бы женщина… Хоть и необразованная…

– А отец, муж дочери? – спросила я. – Ему «пение» Олечки ничего не напоминает?

– Нет, – удивилась дама. – А что оно должно напоминать?

– Ах да, он же вырос в интернате! – вспомнила я. – Срочно раздобудьте ненецкие народные мелодии. Точнее, даже не мелодии, а песни!

– Вы думаете?.. – просветлела дама. – Вы думаете, это она и вправду поет?!

– Почти уверена! – решилась я (надо же было как-то оградить Олечку от психиатра с его непременными таблетками). – Я когда-то читала, что у северных народов есть очень странная манера пения, шокирующая европейцев…

– Господи, пусть это будет так! – истово воскликнула дама. И тут же засомневалась: – Но ведь при нас она, мать Вити, никогда не пела…

– Стеснялась, наверное, – предположила я. – Да вы же все целый день на работе…

– Да-да, конечно, наверное так… – утопающий, как известно, хватается за соломинку. – Спасибо, мы пойдем, – дама подхватила окончательно сомлевшую Олечку и выбежала из кабинета.

В следующий раз я увидела их в коридоре поликлиники спустя год. Олечка очень вытянулась и похудела. Однако ее широкая мордашка лучилась все той же добродушной улыбкой.

– Ну как песни? – спросила я.

– Ой, спасибо вам, – засуетилась бабушка. – Мы все собирались зайти, собирались… Искали мы тогда, искали… Потом зять чуть ли не в представительстве их, северном, какой-то фильм разыскал. Вот там они стоят и поют… Это же ужас какой-то! Он потом вспомнил, что и сам в детстве слышал. Но это же взрослые, а здесь – ребенок…

– А сейчас-то Олечка поет?

– Нет, разучилась почти. Но вот та бабушка просит привезти ее летом на месяц. Дед совсем плохой, хочет внучку перед смертью увидеть. Зять говорит, надо ехать. Думаем…

Воспитать правильно

Этот визит не заладился с самого начала. Не слишком молодые, хорошо одетые и тщательно причесанные мужчина и женщина друг за другом вошли в мой кабинет, внимательно огляделись (я заметила, что им очень не понравилась протечка на потолке) и аккуратно уселись рядом на стульях. Ребенка с ними не было.

Я еще не успела произнести свое традиционное «слушаю вас», как мужчина заговорил сам – веско и внушительно:

– Мы хотим, чтобы вы сразу поняли: родительство для нас – это не случайность, как для большинства современных молодых людей, а важнейший, глубоко осознанный акт.

Мне вдруг показалось, что сейчас он предъявит какую-то важную бумагу, заверенную здоровенной печатью. Акт родительства.

– Да, конечно, – сказала я, погасив улыбку, и стала ждать, что будет дальше.

– Поскольку мы серьезно подходим к этому вопросу, мы еще до рождения ребенка много читали – и книг, и в интернете – и столкнулись с прискорбным фактом: сведения о воспитании детей, которые там даются, удивительно противоречивы.

Я согласно закивала: конечно, конечно.

– Это касалось даже самых важных, можно сказать, базовых тем воспитания, – женщина продолжила мысль мужа. – Как кормить, как наказывать, как развлекать, развивать и образовывать ребенка, на какой основе организовывать его общение с другими детьми. И каждая из позиций – подчас противоположных – выглядела вполне аргументированной, подкреплялась мнениями врачей, психологов, педагогов…

Меня немного напрягло, что наказание она назвала вторым важным пунктом, сразу после кормежки. Что-то в этом было от цирковой дрессировки – кнут и пряник. Но я, конечно, продолжала слушать. Интересно, сколько лет их ребенку? Если они пришли ко мне, стало быть, где-то в осознанном родительстве их уже настигла неудача… Значит, сейчас ее и обсудим.

– Мы, естественно, задумались: где же выход? Ведь у нас всего один ребенок, мы не можем себе позволить экспериментировать на нем в угоду различно мыслящим специалистам…

– Очень, очень разумно, – кивнула я.

– И вот мы решили: надо выбрать какую-то одну систему, которая кажется нам здравой, и в дальнейшем ее и придерживаться. Тут нам в руки попала ваша книга «Непонятный ребенок», и очень многое в ней показалось разумным, без крайностей. Важно и то, что вы живете с нами в одном городе, следовательно, всегда можно будет проконсультироваться лично. Короче, мы выбрали вас.

Лица обоих оставались совершенно серьезными, а у меня в голове моментально всплыла дразнилка из детства – из незабвенного французского ужастика: «Мне нужен труп. Я выбрал вас. До скорой встречи. Фантомас».

Я не удержалась и фыркнула. Они посмотрели удивленно и укоризненно.

– Сколько лет вашему ребенку?

– Одиннадцать месяцев.

Я вздохнула и заговорила, стараясь сохранять серьезную мину.

– Понимаете, мир, в который приходит ребенок, может быть очень разным. Городская квартира и деревенский дом, дворец и юрта в степи, одинокая молчаливая скандинавская мать и огромная крикливая родоплеменная семья африканских негров. Ребенок не знает, куда он попал, и у него есть врожденная способность адаптироваться ко всему вышеперечисленному. Уже к году он может есть протертый шпинат, упакованный в стерильные баночки, и прожеванную матерью ореховую кашку, хрустеть специальным детским печеньем и поджаренными на костре личинками жуков, строить пирамидки из деревянных кубиков, выкрашенных экологически чистыми красками, и из лепешек сушеного дерьма, которое используется родителями в качестве топлива, спать в специально оборудованной кроватке, на сундуке или в гамаке, подвешенном к потолку…

Родители смотрели на меня с ужасом, округлив глаза, – должно быть, живо представляли, как их ребенок закусывает личинками, складывая в пирамидки сушеное дерьмо.

– И все это по-своему правильно…

– Ради бога! – воскликнул отец. – Наш ребенок не живет и никогда не будет жить в юрте или вигваме! Нас интересуют конкретные реалии нашей, нормальной цивилизации: что можно давать в качестве игрушек, в какие игры полезно играть, с какого возраста лучше отдавать в садик, можно ли включать мультики по телевизору, в дальнейшем – с какого возраста надо начинать учить буквы, когда рекомендуется первое приобщение к компьютеру…

– Хорошо, попробую по-другому, – сказала я. – Любому ребенку действительно нужны правила. Это необходимо для устойчивости его мира. Эти конкретные, уникальные для вашей семьи правила определяете вы – мама и папа, предварительно договорившись между собой. А потом сообщаете их ребенку в доступной для него форме.

– Да, но на что мы при этом должны опираться? Как учесть интересы ребенка и не избаловать его?

– Вы опираетесь на то, что вам удобно. А ребенок подстраивается к правилам жизни в вашем доме, как подстроился бы к жизни в юрте или в королевском дворце. Ни в коем случае не наоборот: когда взрослые подстраиваются к интересам ребенка, это непосильная нагрузка на его нервную систему и ведет это прямо к неврозу, так как у ребенка возникает иллюзия, что он может управлять взрослыми людьми. А он не может, ему не отпущено на это сил. Только приспосабливаться.

– То есть мы должны жить как нам удобно, и тогда все будет правильно?

– Именно!

– Ладно, это по быту. А как же интеллектуальное, в конце концов, духовное развитие ребенка?! Как это правильно формировать?

«В конце концов, духовное развитие» меня доконало.

– Товарищи, пока вы не поймете, что дать вместе с ребенком корм поросятам так же важно, увлекательно и духоподъемно, как сходить в театр на «Аиду» или в этнографический музей, просветление вас не настигнет. И еще важно: никто не требует от вас, чтобы, живя в переулке у Театральной площади, вы непременно завели на балконе поросят, а живя на ферме под Тихвином, каждую неделю таскали ребенка в Мариинку.

– Спасибо, – они поднялись так же согласно, как вошли в мой кабинет. – Мы поняли вашу точку зрения. Пожалуй, мы поищем другого специалиста, который даст нам более конкретные рекомендации по интересующим нас вопросам.

– Удачи. Вы, конечно, найдете, – пообещала я. – Но помните на всякий случай и то, о чем мы сегодня говорили.

– Мы, безусловно, не забудем, – они многозначительно переглянулись, и в их глазах я отчетливо увидела прочно запечатлевшийся образ грызущего личинки младенца.

«Ну хоть что-то», – уныло подумала я, провожая их взглядом.

Это, несомненно, была моя неудача.

Чего бы вы хотели для своих детей

Я уже писала про «модели потребного будущего», создаваемые моими клиентами-подростками в рамках профориентации. Это спокойная, позитивная, иногда удивительным образом срабатывающая методика. Между тем такие модели строят не только подростки, но и родители для своих детей, иногда даже для совсем маленьких. Причем делают они это не всегда сознательно. И здесь довольно часто спрятаны корни проблем в детско-родительских отношениях, да и проблем самих выросших детей.

– Я должен (должна) его (ее) воспитывать! – императивное родительское утверждение, с которым не поспоришь.

– А что вы видите, так сказать, на выходе? – мой осторожный вопрос. – Ну когда уже воспитаете?

Недоумение.

– Чего бы вы непременно хотели для своего ребенка? Когда он уже вырос, то он должен… – уточняю я.

Некоторые – самые робкие или конформисты по природе – сразу идут на попятный:

– Да ничего особенного. Ничего не должен, лишь бы здоровенький был. И счастливый.

– А что такое это счастье, по-вашему? – не отпускаю я. – Ведь его все понимают по-разному. Для кого-то это материальный достаток и возможность утолять свои прихоти, для кого-то религиозный подвиг, для кого-то любимая работа…

– Семья чтобы была! – твердо заявляют мои посетители из этой категории (часто матери-одиночки), решительно отметая непонятные религиозные подвиги и творческий экстаз. – И здоровье!

– Этого достаточно, чтобы стать счастливым?

– Да!

Я никак не комментирую, так как проблема находится за рамками моей временнóй компетенции, но понимаю, что если дочь или сын в будущем не поторопится создать нормальную (с точки зрения матери) семью, то мать будет жалостливо или, наоборот, агрессивно проецировать: «Несчастный ты мой, не повезло тебе…»

Некоторые пожелания лежат существенно ближе ко времени моего общения с семьей.

– У нормального человека обязательно должно быть образование. Высшее. И языки. Без этого в наше время никуда! – и напористо ко мне: – Ведь вы согласны?

– А если этого нет? Не получилось вообще или пока не получается? Несчастный неудачник?

– Безусловно! Но я понимаю, куда вы клоните. В нашем случае ему создаются все условия, а он просто ни черта не хочет делать. Учителя так и говорят: способностей достаточно, но лентяй.

Как бы так объяснить родительской и педагогической общественности, что «просто лени» не существует?! Она всегда что-то обозначает. В наше время очень часто ребенок или подросток «ленится» из-за того, что попросту не справляется с выливающимся на него колоссальным информационным потоком – и начинает защищаться, уходя из реальности.

Собеседник явно сам получил все компоненты счастья (образование, языки), и я с надеждой начинаю говорить про модели.

– У него одна модель – сидеть у компьютера, шляться с приятелями или валяться на диване и слушать музыку! Я такой модели не понимаю и никогда принять не смогу, что бы там ваша психология ни говорила!

– А чем вы сами занимаетесь?

– Я руководитель проекта.

– И для сына видите что-то подобное?

– Ну разумеется. У меня интересная, хорошо оплачиваемая работа. Чем это плохо, по-вашему?

Да ничем, безусловно. Только его сын – это другой человек, а властный отец, убежденный: кто не добился того, что есть у него (не стал руководителем, не выучил языки), тот неудачник, – легко и надолго снижает самооценку спокойному медлительному подростку-наблюдателю, из которого получился бы вдумчивый архивариус или, быть может, интересный преподаватель.

Еще одна позиция: «Мы из кожи вон лезем, чтобы он (она, они)…» Здесь модель строится вполне сознательно и от противного: дети должны получить или совершить все то, чего не смогли получить или совершить родители.

Именно эту модель обычно ругают во всяких популярных статьях по психологии и педагогике. Зря, кстати, потому что именно она сравнительно безобидна. Здесь все снаружи, все неоднократно проговаривается вслух, и уже довольно маленький ребенок – лет десяти-одиннадцати – может сказать свое решительное «нет»: «Нет, папа, я не буду ходить в хоккейную школу только потому, что ты когда-то не стал великим хоккеистом. Мне больше нравится заниматься судомоделированием»; «Нет, мама, я не буду учить три иностранных языка из-за того, что тебе не удалось выучить даже один!» Или, наоборот, вполне сознательно согласиться с доводами родителей и таким образом принять на себя долю ответственности за происходящее с ним: «Я же хочу в будущем путешествовать и чувствовать себя свободно в других странах, значит, нужно как-то этот английский язык учить…»

Единственное возражение от психолога для родителей: стройте модели на здоровье, продолжайте в детях свои свершения (если они согласятся, конечно), но не надо уж очень лезть из кожи вон. Потому что потом велик будет соблазн припомнить: «Мы ради тебя… а ты, неблагодарный…» Помните: вас никто не просил, это вы сами так решили, для собственного удовольствия.

Самая опасная модель… Не знаю, как ее назвать, – может быть, синтетическая? Ее обычно не формулируют даже по просьбе психолога. Она существует на уровне эмоций: «Я должен (должна) дать своим детям все…» Что «все»? А что получится и что подвернется: пеленки – фирменные, садик (а еще лучше няню) – с тремя языками, школу – самую лучшую из возможных, елку – кремлевскую, прочие развлечения – по высшему доступному классу… В чем опасность? Разумеется, ничего плохого нет ни в трех языках, ни в симпатичных и дорогих игрушках. Опасность в том, что эта модель часто не проговаривается до конца. Помните, я спрашивала в начале: а что вы, собственно, хотите получить на выходе? К сожалению, в этой модели на выходе часто получаются потребители всего вышеперечисленного, так как в процессе реализации родительской программы детям не совсем понятно, когда и куда следует сделать шаг самим. Да и не очень хочется, ведь и так все вокруг хорошо…

Есть модели «красивые». Они встречаются не так часто, но зато запоминаются.

«Я хочу воспитать своего ребенка настоящим гражданином великой России».

«Главное, что должен родитель, – это воспитать в детях смирение: ведь все мы в воле Господней».

«Мои дети должны быть внутренне свободны – это моя главная цель!»

«Только творческая жизнь, только художник угоден богам, все остальное – прозябание! Так я всегда ему и говорю».

«Человек должен много бабла зарабатывать. Потратить потом – кому ума недоставало? Если у человека денег нет, значит, он и сам ничего не стоит».

Честное слово, все это я не придумала, а действительно слышала в стенах своего кабинета. Не нужно быть психологом, чтобы догадаться, как подобные установки могут отразиться на взрослеющих детях и на их взаимоотношениях с проповедующим родителем.

Когда консультация психолога бесполезна: 4 истории

Обращаться за психологической помощью в последние годы перестало быть чем-то необычным — к советам психологов прислушиваются, на консультацию к психологу советуют сходить друзьям в случае каких-то проблем. Однако работа психолога будет бесполезной, если обратившиеся к нему готовы лишь получить «волшебную таблетку», а сами ничего делать не собираются. Как это бывает, рассказывает в своей книге «Утешный мир» Екатерина Мурашова.

Читатели моей колонки и книжек часто говорят (или пишут): эка как вы ловко всякие сложные психологические случаи распутываете и как оно у вас все легко и складно получается!

Гамма чувств, с которыми это говорится (пишется), многообразна: от искреннего восхищения (бывают же профессионалы!) до совершенно откровенного недоверия (привирает наверняка психолог, но ведь никогда же не признается!).

Когда реплика не риторическая и подразумевает мой ответ, я прилежно и однообразно отвечаю, что я, разумеется, выбираю для своей колонки (книжек) самые яркие и показательные случаи, да и к тому же каждую историю всегда компилирую из нескольких:

  1. для соблюдения этических норм;
  2. чтобы было поинтереснее читать.

Сама же по себе повседневная работа психолога гораздо менее яркая и интересная, и в ней гораздо больше неудач, чем получается в публицистически-литературном варианте ее описания.

Но все равно количество данных реплик и удивлений таково, что мне показалось полезным и информативным для моих постоянных читателей описать типичный неудачный для психолога день.

Причем речь здесь будет намеренно идти не о ярких, сложных случаях, в которых психолог так и не сумел разобраться (такое я регулярно описываю), и не о случаях крайне тяжелых, когда толком и помочь-то ничем нельзя (об этом я тоже писала неоднократно), — тут именно рутина, все достаточно просто и понятно, но, увы мне, неудача за неудачей.

Итак, типичный неудачный день практического психолога, то есть меня. Вечерний прием, четыре семьи.

Педагогическая запущенность или…

Первой по записи приходит женщина с девочкой неполных пяти лет. Семья приписана к нашей поликлинике. Девочка почти ничего не говорит — отдельные слова плюс машет руками. Инструкции вроде бы понимает. Явно задержка развития, но какой природы?

— Я не знаю, как с ней общаться, — жалуется мать. — Не слушается она. Говоришь ей, говоришь, а ей хоть бы хны. Мне лор сказал к вам сходить.

— Хорошо, обсудим. Но сначала давайте вашу карточку, — говорю я.

Мать протягивает мне тетрадку, в которой исписано от силы десять листов.

— А где основная карточка? Мне нужно узнать, как развивалась девочка, вердикты неврологов на первом году, последующих…

— А она дома, я не взяла.

— Плохо, но ладно. Тогда рассказывайте сами: беременность, роды, первый год жизни, как спала, ела, когда появилось гуление, первые слова…

— Нам аденоиды удаляли, — подумав, говорит мать. — Ох, и намучились мы! А еще знаете, как трудно все анализы собрать! Мы вот однажды пришли в поликлинику…

Пятнадцать минут напрасных попыток выяснить что-то по существу дела.

— Как вы играете с дочерью?

— Да она сама играет. Ей и не нужен никто…

Девочка между тем расставляет посудку, пытается имитировать еду, питье.

— Ей нужно, видите, это элементы ролевой игры. Но что вы вообще делаете вместе?

— В магазин ходим… Мячик я иногда с ней катаю.

Еще полчаса я пытаюсь объяснить матери, как и что можно было бы сделать.

— Я , — важно и с некоторой обидой говорит она наконец. — Всё сама, вы это понимаете? Некогда мне это, я ее все лечу, вот когда аденоиды удаляли, знаете… Я думала, вы мне скажете, как сделать, чтобы она меня слушалась, а вы… ну ладно, всего вам доброго, пойдем мы…

Ушли. Я так и не поняла даже основного: у девочки реальное нарушение или педагогическая запущенность?

«Пятерка» по воспитанию ребенка

Следующей приходит женщина с хозрасчетного отделения — приехала с другого конца города, привезла тринадцатилетнего сына. Ухоженная, подтянутая. Ослепительно улыбается.

— Я читала ваши книжки, статьи. Мне очень понравилось. Я вообще увлекаюсь психологией. Очень приятно познакомиться с вами лично.

— Спасибо на добром слове. Мне тоже приятно. А вы ко мне с чем?

Долго-долго рассказывает о своих успехах в воспитании сына. Он учится в математической гимназии. Математикой никогда не увлекался, но «это же хорошее образование, адекватный коллектив детей и родителей, вы же понимаете». С помощью репетиторов с программой вполне справляется. На отдых за границу, языковые лагеря, горные лыжи всей семьей, еще фитнес, тоже вместе с : «Нам говорили про сколиоз, вы же понимаете, нельзя упустить».

Пытаюсь поговорить с самим парнем: что тебе нравится, что делаешь с друзьями, что запомнилось из последней поездки? Какие-то формальные бескрасочные ответы, ни на что нет времени, телевизора в семье тоже нет (это зомби-ящик, для ребенка вредно), один ответ явно искренний.

— Что бы ты делал, если бы остался один и ничего не нужно было бы делать?

— Лег спать. Или просто лежал бы и смотрел в окно, на небо.

Мать сама была отличницей, «у нас все в семье с университетским образованием». Теперь ей нужна «пятерка» от меня (по книжкам ей показалось, что я гожусь на роль эксперта): молодец, ты все делаешь правильно, отлично воспитала сына, продолжай в том же духе, возьми с полки пирожок.

Я не могу так сказать — у парня тусклые глаза, и она сама наукообразно пожаловалась мимоходом: мы предоставляем все возможности, но у него ни к чему нет мотивации. Как только я начинаю об этом говорить, они сразу уходят: она не собирается ничего менять, будет искать подтверждения своей позиции где-нибудь в другом месте.

Делать все равно ничего не будут

Третьи — симпатичная молодая пара с двумя мальчиками, уже были у меня недавно. Обсуждали установление границ и агрессию у старшего мальчика. Решили, что и как будут делать. Радостно здороваются, усаживаются и… предъявляют ровно те же проблемы, что и в прошлый раз.

— Так, ребята, стоп: а вы делали то, о чем мы с вами в прошлый раз договорились?

— Да, конечно, делали, но у нас ничего не вышло!

— Расскажите, как и что именно вы делали.

— Мы договорились, а потом он взял и купил ему в магазине ту игрушку.

— Ну да, а я ему запретил брать конфеты до ужина, а она сказала: ничего, одну можно.

— А я ему говорю: табу — это и есть табу, надо выдерживать, иначе не работает, психолог же сказал, а он: ну он же прощения попросил…

Некоторое время такой беседы (практически без моего участия), потом мать всплескивает руками: ой, я поняла, мы сами опять все то же самое…

— Именно так, — вздыхаю я.

— Ой, а что же нам делать?

— Да вот ровно то же самое, о чем мы с вами в прошлый раз говорили. Давайте я еще раз повторю…

Отец (с досадой):

— да вы ей сколько угодно раз скажите, она все равно ничего делать не будет!

— А ты сам-то!..

— Брейк! Ребята, а вы зачем ко мне пришли-то?

— Да прошлый раз так хорошо поговорили, интересно, и мы потом еще вместе обсуждали, — улыбаются оба.

Убирают игрушки, которые разбросали их сыновья, и уходят. Делать все равно ничего не будут.

Живут не для радости, а для…

Напоследок мать с отчимом приводят хмурую девочку 14,5 лет: мы хотим, чтобы она была ответственнее. И учиться может (учителя говорят), и по дому тоже могла бы помогать, но ничего не делает. Все надо заставлять. Возраст уже такой, что пора самой, однозначно. Мир сейчас жестокий, ничего никому не спускает, надо стараться, пробиваться. Вот мы в ее возрасте…

— С этого места подробнее, — прошу я.

Отец из алкогольной семьи, но вылез. Мать — старшая из трех детей. Родители работали, она возилась с младшими. Командовала, конечно. Первый брак неудачный, тоже алкоголь. В поздно образовавшейся семье схлестнулись два сильных характера, сходились, расходились, но удержались, притерлись. Однако ощущение непрерывного сражения никуда не ушло.

— Я домой не хочу идти, готова куда угодно, — признается девочка. — Они всегда всем недовольны. Мне кажется, они меня ненавидят.

Нет, это они так любят и заботятся. По-другому не умеют.

Она тоже борется, и младший брат (родной для мужчины) тоже уже начинает.

— Вы научились сотрудничать между собой, — говорю я взрослым. — Может быть, с детьми тоже попробуете?

— Чего мне с ними сотрудничать, если я их кормлю, а они живут на всем готовом? — спрашивает отец. — Вот телефон она потеряла, я ей новый купил, а мог бы и не покупать, между прочим, — сама ведь виновата…

— Должна же она понимать… — вторит мать.

— А как насчет радости? — спрашиваю я. — Радости жизни? Может быть, попробуем в качестве эксперимента?

— Мне, знаете, на работе экспериментов хватает.

Ушли в свою борьбу, такие же хмурые, отчужденные. Но ведь если что снаружи, встанут спина к спине и, так же ворча и огрызаясь, будут защищать свое и своих до последнего. Семья. XIX век, критический реализм.

Прием закончен. За окном уже темнеет, я тихо влачусь домой. Неудачный день. Бывает.

«У советской семьи ожидания были меньше, дети не рассматривались как проект»

— Вы много работаете с детьми и их родителями в качестве психолога. Самые распространенные проблемы, с которыми к вам приходят пациенты – какие они, с чем связаны?

— Самые распространенные сегодня такие же, как и вчера, и позавчера. Несовпадение ожиданий и реальности….Скажем так, дети не соответствуют ожиданиям родителей: «я думал, она будет учиться хорошо, а она учится плохо», «я думал, это будет светлая радость, а она доводит меня до осатанения», «я так мечтал о ребенке, я думал, она станет мне другом и мы будем «дружить взасос», а она мне ничего не рассказывает», «я думал, он будет, как я, заниматься хоккеем, а он вообще отказывается куда-то идти» и так далее.

— Выходит, со временем проблемы совсем не меняются?

— Преобладающие – нет. То есть сказать, что вот 25 лет назад, когда я начинала работать, преобладали какие-то другие проблемы, нет, такого нет. Естественно, время идет. Когда я начинала работать, никто не приходил ко мне с компьютерной зависимостью в силу отсутствия компьютеров.

— Если рассматривать современную семью и советскую и их проблемы…

— У советской семьи ожидания были гораздо меньше. Дети не рассматривались, как проект. Дети рассматривались, как естественное продолжение. Если они приносили радость – хорошо, не приносили – ну и ладно. Никто не думал об идее развивать детей. Какие-то отдельные семьи, может быть, думали, но массового явления развивать детей не было. Дети ходили в какие-то кружки, если за них нужно было платить и родители могли, то за них платили. Но большая часть была бесплатной. Родители даже не всегда знали, в какие кружки ходят их дети.

Сегодня есть своеобразная гонка между родителями. «Как? Ваш ребенок ещё не берет интегралы, ему же уже четыре года! Куда вы смотрите?» Мать приходит домой, начинает заливаться слезами, ищет в интернете, кто бы обучил ее детей брать интегралы…

«Первый экзистенциальный кризис формирует вопрос: «Мама, а ты умрешь?»»

— В своих статьях вы упоминаете возрастные кризисы, с которыми сталкиваются дети. Все ли дети их переживают? Нужно ли объяснять ребенку, что это такое?

— Да, безусловно, все дети, более того – все взрослые переживают возрастные кризисы. То есть у нас есть стабильные периоды развития… Это не имеет отношения к детству, это имеет отношение к онтогенезу. Онтогенез – это от зачатия до смерти. Так вот, все переживают все положенные кризисы.

Говорить ребенку об этом обязательно нужно! Я бы это в средней школе, в старших классах просто бы преподавала. Как это устроено? Какие тебя ждут дальше кризисы? Понимаете, некоторые люди, допустим, о кризисе экзистенциальном – сорокалетие, середина жизни – о нем пишут, о нем говорят.

А вот о том, что у тебя у самого было и, соответственно, у твоего ребенка было, где-то между 4-6 годами – первый экзистенциальный кризис, который формирует вопрос «мама, а ты умрешь?», об этом вообще не говорят. И очень велик шанс, что человек отмахнется от своего ребенка в этот момент, а, собственно говоря, неразрешенный кризис имеет потом очень серьезные последствия. Поэтому я бы это просто преподавала таким отдельным двухмесячным курсом в средней школе, скажем, «Предсказуемые кризисы человеческой жизни».

«Современные дети – ужасно унылые существа. Готовы предъявлять то, что им втюхивают»

— Есть ли что-то такое, о чем родители стесняются говорить с психологом и стараются утаивать? А чего стесняются дети?

— Большинство детей обычных вообще не хотят говорить с психологом, особенно подростки, и это нормально. Современные дети – ужасно унылые существа. Они приходят и начинают предъявлять по малейшей просьбе те знания, обучалки, развивалки, что напихали в них родители… Ужасно скучно, тем более что все предъявляют одни и те же знания.

Я помню одно время (они все, видимо, читали одну и ту же энциклопедию про динозавров) они все приходили и пытались рассказать мне, какие бывают динозавры. В какой-то момент я очередному мальчику очень непедагогично сказала: «Знаешь, если ты мне сейчас начнешь перечислять динозавров, я завизжу!». Потому что уже просто невозможно…

То есть дети готовы предъявлять то, что им втюхивают. Говорить о себе, о чем-то важном редкие подростки способны. Что касается взрослых, то это зависит от, скажем так, внутреннего локус контроля и внешнего. Люди делятся на две равные половины. Одни говорят – это я плохой, что-то не вижу. А другие говорят – это вот учительница или друзья, а сам он хороший, добрый. Это все передается от родителей к детям.

Если родители склонны обвинять политический строй, учителей, программу школы, то ребенок их копирует.

«Никакой специалист не понимает ребенка лучше матери»

— Как родителям понять, что самостоятельно с проблемой справиться не удается и пора обращаться за помощью к специалисту?

— Во-первых, длительность. Если проблема длится и длится. Допустим, ребенка вы перевели уже во вторую школу или в третий детский садик, а повторяется одна и та же ситуация. Например, он не может найти контакт, или наоборот он поверхностно общителен и не строит отношений, или одни и те же конфликты с учителями, со взрослыми. Повторяемость событий – значит, мы имеем проблему, в которой надо хотя бы понять, о чем идет речь. Тут надо с кем-то посоветоваться.

Длительность, то есть давно. Скажем так, мой ребенок истерит-истерит, ну все в два года как-то истерили, а вот ему уже четыре и все равно он падает на пол. Вероятно, тут надо уже попытаться понять, что происходит.

Я считаю, что никакой специалист не знает, не понимает ребенка лучше человека, который находится с ним в течение всей жизни, то есть матери. Если мать чувствует тревогу, вроде бы все говорят – «это обычно, это возрастное» – а мать чувствует, что-то не так, вот в этот момент надо пойти. Доверять своим чувствам — это правильно.

«Правильного воспитания не существует»

— Существует ли сегодня в сознании людей четкое разграничение между «правильным» и «неправильным» воспитанием?

— Если у кого-то существует, то он до такой степени неправ! Правильного воспитания не существует! Мир настолько многообразен… Мы же не находимся сейчас в рамках какой-либо традиции. Мы не представляем из себя традиционное общество, где было известно «как». А сами вариации, которые предлагает нам мир – кормить ребенка по часам, кормить, когда придется; класть ребенка спать с собой, класть отдельно; всё время с ним играть, не играть совсем; водить его с собой, оставлять его…. И я как раз занимаюсь пропагандой той точки зрения, что нет ничего правильного, есть какие-то разумные вещи, но их вариативность такова, что выйти за их пределы довольно сложно.

Человек, у которого совершенно четкая система убеждений, он, например, точно знает, что воспитывать детей нужно по доктору Споку (известный американский педиатр, автор книги «Ребенок и уход за ним», — прим. ред.), он не приходит ко мне. Зачем? У него есть книга «Классика», где все написано. Если книга растрепалась и ее съела собака, можно посмотреть в интернете. Как раз приходят те люди, которые ищут свое, которые понимают, что как-то нужно самому соображать, но не очень понимают, от чего отталкиваться.

«Что посоветовать родителям? Сесть и плакать»

— В прошлом году в московской школе №57 разгорелся большой скандал: одного из преподавателей обвинили в интимных отношениях с ученицами. Как вы оцениваете эту ситуацию? Что бы вы посоветовали родителям, которые неожиданно осознали, что такое может твориться в школах, и подросткам, которые могут столкнуться с подобными вещами?

— Это настолько многофакторная, странная вещь, что я вообще никак… далека от этого. Но вот что меня поразило. В какой-то момент мне кто-то прислал ссылки, я прочитала историю про то, как эти ребята у какого-то учителя на даче, совершенно пьяные. А дальше там этот учитель то ли кого-то похлопал по заднице, то ли не похлопал, то ли переспал с кем-то, то ли не переспал. Я осталась в полнейшем недоумении и вообще не поняла, почему обсуждается, переспал ли с кем-то учитель, хлопал ли он кого-то по заднице, и вообще не обсуждается, что дети у учителя на даче вместе с ним пили.

Что посоветовать родителям? Ну, не знаю… Сесть и плакать. А какие их действия могут быть? Если они пришли к выводу, что такое может случиться в любой школе, и настолько не научил ребенка отличать добро от зла… Вероятно, сесть и плакать.

Знаете, я прекрасно помню наш первый портвейн в подворотне, я прекрасно помню наши взаимодействия какие-то, в том числе и влюбляния в учителей и даже интерес нашей учительницы к нашим мальчикам. Но сама система подразумевала, что это будет отдельно. То есть мы, ученики, будем отдельно пить портвейн в подворотне, и какие-то амурные, полуплатонические вещи будут отдельно.

«Подростки уязвимы, омерзительны, они всех раздражают и ходят по краю»

— Некоторое время назад в СМИ с новой силой стали обсуждать тему подростковых самоубийств. Как вам кажется, становится ли эта проблема острее? Есть ли какие-то способы борьбы с этим явлением?

— Нет, не становится. Она становится более «жареной». Ее приготовляют. И, кстати, единственное здравое высказывание по поводу этой 57-ой школы – не как там было, так-наперекосяк, но то, как это готовят – отвратительно!

А проблема была, есть и будет. Потому что подростки очень уязвимы физически, экзистенциально. Они омерзительны, они всех раздражают, они раздражают себя в первую очередь. Они ходят по краю. И, слава Богу, большинство этот край проходит, и входит во взрослую жизнь. Но кто-то срывается с этого края – так было всегда. И чем сложнее общество, чем выше его информационная прозрачность, его насыщенность, тем выше риски. И с этим сделать мы ничего не можем. Мы не можем сделать его таким же деревянным, как было когда-то традиционное. Мы не можем назад отыграть.

А сегодня из любого экстраординарного события — «учитель переспал с ученицей, девочки прыгнули откуда-то» — делают жареную сковородку. Это отвратительно.

Была такая история в средневековье. В одном городе началась эпидемия девичьих самоубийств. Кончали с собой совсем юные девушки, еще не вышедшие замуж, а раньше замуж выходили совсем юные, поэтому это были подростки. Они кончали с собою разными способами, дальше все рыдали и девицу хоронили в белом платье, да еще и гроб несли по городу, усыпанный белыми цветами. А зрелищ тогда было мало: казнь, похороны, свадьбы… И это превратилось в эпидемию. И мэр города решил эту проблему – он запретил их хоронить вот так, носить по городу, одевать в белые платья и объявил об этом официально. И самоубийства прекратились. Подростки – что с них возьмешь! Это исторический факт. Где-то в хрониках записано.

«Вы можете быть кем угодно, но к годам к четырем вашего ребенка обзаведитесь хоть каким-то мировоззрением»

— В последние годы принимается немало законов, призванных, по официальной версии, уберечь детей от опасного влияния и «вредной информации». Как вы оцениваете эти шаги? И что может делать для своих детей родитель, которого беспокоят эти вещи?

— Я считаю, что детей надо оберегать от какого-то негативного влияния. Правда, я не уверена, что это должно делать государство в сложившейся обстановке. Все-таки у нас государство – достаточно светское, мы же не какая-нибудь там религиозная республика. Детей надо оберегать – это правда. Но выбор, от чего и как это делать – фокус в сложившейся обстановке – на современном этапе развития цивилизации – семья, может быть, школа… Государство что-то пытается, но я не думаю, что это эффективно.

А родителям я обычно говорю: вы можете быть кем угодно, но годам к четырем вашего ребенка обзаведитесь хоть каким-то мировоззрением.

Если я, например, придерживаюсь христианского мировоззрения, то у меня есть ответы на какие-то вопросы. Я понимаю, что такое хорошо, что такое плохо. Будучи православным христианином, я излагаю ребенку то, как я вижу мир. Ребенок имеет к подростковому возрасту вот это – он может с этим соглашаться или не соглашаться, но он знает, что есть такая система.

Поэтому совет родителям, которые хотят научить своего ребенка различать добро и зло – сначала сами научитесь! Сами себе отдайте отчет в том, кто вы и как, с вашей точки зрения, устроен мир.

Оригинал

Лечить или любить

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *