Толкование на Первое послание апостола Петра

1Пет.1:1. Петр, Апостол Иисуса Христа, пришельцам, рассеянным в Понте, Галатии, Каппадокии, Асии и Вифинии, избранным,

1Пет.1:2. по предведению Бога Отца, при освящении от Духа, к послушанию и окроплению Кровию Иисуса Христа:

Сказал «пришельцам» или потому, что они рассеяны, или потому, что все живущие по Боге называются пришельцами на земле, как, например, говорит Давид: «ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои» (Пс. 38, 13). Имя пришельца не то же, что имя пришлого. Последнее означает пришедшего из чужой страны и даже нечто более несовершенное. Ибо как постороннее дело ( πάρεργον ) ниже дела настоящего ( τοΰ εργου ), так и пришлый ( παρεπίδημος ) ниже переселенца ( έπιδήμου ). Эту надпись нужно читать с перестановкой слов, именно так; Петр, апостол Иисуса Христа, по предведению Бога Отца, при освящении от Духа, к послушанию и окроплению кровью Иисуса Христа. Остальные слова должно поставить после сего; ибо в них обозначаются те, кому пишется послание. «По предведению Бога». Сими словами апостол хочет показать, что он, за исключением времени, ничем не ниже пророков, которые и сами были посланы, а что и пророки посланы, об этом говорит Исаия: «благовествовать нищим, послал Меня» (Ис. 61, 1). Но если он ниже по времени, то не ниже по предведению Бога. В этом отношении он объявляет себя равным Иеремии, который, прежде образования во чреве, был познан и освящен и назначен: «пророком для народов» (Иер. 1, 5). И как пророки, вместе с прочим, предвозвещали пришествие Христово (ибо для сего они были посылаемы), то объясняет служение апостольства, и говорит: я при освящении от Духа послан к послушанию и окроплению Кровию Иисуса Христа. Объясняет то, что дело его апостольства состоит в том, чтобы отделять. Ибо это означает слово «освящение», например, в словах: «ибо ты народ святой у Господа, Бога твоего» (Втор. 14, 2), то есть отделенный от прочих народов. Итак, дело его апостольства – посредством дарований духовных отделять народы, покорные кресту и страданиям Иисуса Христа, окропляемые не пеплом тельца, когда нужно очищать осквернение от общения с язычниками, но Кровию от страданий Иисуса Христа. Словом «Кровию» одновременно предсказывает мучение за Христа верующих в Него. Ибо кто с покорностью идет по следам Учителя, тот, без сомнения, сам не откажется пролить собственную кровь за Того, кто пролил Свою за весь мир.

благодать вам и мир да умножится.

«Благодать», потому что мы спасаемся даром, не привнося ничего от себя. «Мир», потому, что, оскорбив Владыку, мы были в ряду врагов Его.

1Пет.1:3. Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, по великой Своей милости возродивший нас воскресением Иисуса Христа из мертвых к упованию живому,

1Пет.1:4. к наследству нетленному, чистому, неувядаемому,

Благословляет Бога, благодаря Его за все те блага, которые Он подает. Что же подает Он? Упование, но не то, какое было чрез Моисея, о поселении в земле ханаанской, и которое было смертно, а упование живое. Откуда оно имеет жизнь? От воскресения Иисуса Христа из мертвых. Ибо Он как Сам воскрес, так и приходящим к Нему чрез веру в Него дает тоже силу воскреснуть. Итак, дар есть упование живое, «нетленное наследство», не на земле отложенное, как например, отцам, но на небесах, от чего и имеет свойство вечности, чем и преимуществует пред наследством земным. При этом уповании еще дар – сохранение и соблюдение верных. Потому что Господь и об этом молился, когда сказал: «Отче Святый! соблюди их» (Ин. 17, 11), «Силой». Какая же сила? – до явления Господня. Ибо если бы соблюдение не было сильно, то не простерлось бы до такого предела. А когда столько и таких даров, то принимающим их естественно радоваться.

хранящемуся на небесах для вас,

1Пет.1:5. силою Божиею через веру соблюдаемых ко спасению, готовому открыться в последнее время.

Если наследство на небесах, то открытие тысячелетнего царства на земле – ложь.

1Пет.1:6. О сем радуйтесь, поскорбев теперь немного, если нужно, от различных искушений,

1Пет.1:7. дабы испытанная вера ваша оказалась драгоценнее гибнущего, хотя и огнем испытываемого золота,

Как Учитель в обещании Своем объявляет не одну радость, но и скорбь, говоря: «в мире будете иметь скорбь» (Ин. 16, 33); так и апостол к слову о радости прибавил: «поскорбев». Но как и это прискорбно, то присовокупляет «теперь», и это согласно с своим Предводителем. Ибо и Он говорит: «вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет» (Ин. 16, 20). Или слово «теперь» должно быть отнесено к радости, поскольку ее сменит будущая радость, не кратковременная, но продолжительная и бесконечная. А поскольку речь об искушениях производит смущение, то апостол указывает цель искушений: потому, что чрез них опытность ваша становится очевиднейшею и драгоценнейшею золота, как и золото, испытываемое огнем, дороже ценится людьми. Прибавляет: «если нужно», научая, что не всякий верный, ни всякий грешный испытывается скорбями, и ни тот ни другой не оставляется в них навсегда. Праведники скорбящие страдают для получения венцев, а грешники в наказание за грехи. Не все праведники испытывают скорби, чтобы ты не почел злобу похвальной и не возненавидел добродетель. И не все грешники испытывают скорби – для того, чтобы не подверглась сомнению истина воскресения, если бы здесь еще все получали должное.

к похвале и чести и славе в явление Иисуса Христа,

1Пет.1:8. Которого, не видев, любите, и Которого доселе не видя, но веруя в Него, радуетесь радостью неизреченною и преславною,

1Пет.1:9. достигая наконец верою вашею спасения душ.

Этими словами апостол указывает причину, почему праведники здесь претерпевают зло, и частью утешает их тем, что они чрез скорби становятся славнее, частью ободряет их прибавлением «в явлении Иисуса Христа», что именно тогда-то Он чрез обнаружение трудов доставит подвижникам великую славу. Присовокупляет он и нечто иное, увлекающее к перенесению скорбей. Что же такое? следующее: «Которого, не видев, любите». Если, говорит, не видев Его телесными глазами, любите Его по одному слуху, то какую почувствуете любовь, когда увидите Его, и притом являющегося в славе? Если так привязали вас к Нему страдания Его, то какую привязанность должно произвести на вас явление Его в невыносимом блеске, когда и вам в награду подастся спасение душ? Если же вы имеете явиться пред Ним и удостоиться такой славы, то ныне покажите соответственное ей терпение, и вполне достигнете предположенной цели.

1Пет.1:10. К сему-то спасению относились изыскания и исследования пророков, которые предсказывали о назначенной вам благодати,

Поскольку апостол упомянул о спасении души, а оно неизвестно и странно для слуха, то свидетельствуется пророками, которые изыскивали и исследовали о нем. Они изыскивали будущее, как, например, Даниил, которого являвшийся ему ангел назвал за это «муж желаний» (Дан. 10, 11)! Они исследовали то, на которое и на какое время указывал сущий в них Дух. «На которое», то есть время исполнения, «на какое», то есть когда иудеи чрез различные плены дойдут до совершенного богопочтения и сделаются способны к принятию таинства Христова. Примечай, что, назвав Духа «Христовым», апостол исповедует Христа Богом. Дух же Сей указывал на страдания Христовы, говоря через Исаию: «как овца, веден был Он на заклание» (Ис. 53, 7), и через Иеремию: «положим ядовитое дерево в пищу его» (Иер. 11, 19), а на воскресение через Осию, сказавшего: «оживит нас через два дня, в третий день восставит нас, и мы будем жить пред лицем Его» (Ос. 6, 2). Им, говорит апостол, открыто было не для них самих, а для нас. Этими словами апостол совершает двоякое дело: доказывает и предведение пророков, и то, что призванные ныне к вере Христовой известны были Богу прежде сотворения мира. Словом о предведении пророков он внушает им, чтобы они с верой принимали предвозвещенное им пророками, потому что и дети благоразумные не пренебрегают трудами отцев. Если пророки, не имевшие ничем воспользоваться, изыскали и исследовали, и, нашедши, заключили то в книги и передали нам как наследство, то мы были бы несправедливы, если бы стали относиться к трудам их презрительно. Посему, когда и мы возвещаем вам это, вы не пренебрегайте, и благовестие наше не оставляйте тщетным. Такой урок из предведения пророков! А тем, что верующие предузнаны Богом, апостол устрашает, чтобы они не показали себя недостойными предузнания Божия и звания от Него, но друг друга побуждали бы к тому, чтобы сделаться достойными дара Божия.

1Пет.1:11. исследуя, на которое и на какое время указывал сущий в них Дух Христов, когда Он предвозвещал Христовы страдания и последующую за ними славу.

1Пет.1:12. Им открыто было, что не им самим, а нам служило то,

Если и апостолы и пророки действовали Духом Святым, возвещая одни пророчества, а другие Евангелие, то, очевидно, между ними нет никакой разности. Итак, вы должны, говорит апостол, иметь к нам такое же внимание, какое имели к пророкам современники их, чтобы не подвергнуться наказанию, постигшему непокорных пророкам. Нужно заметить и то, что в этих словах апостол Петр открывает таинство Троицы. Когда он сказал: «Дух Христов», то указал на Сына и Духа, а на Отца указал он, когда сказал: «с неба». Ибо слово «с неба» должно понимать не о месте, а преимущественно о Боге, посылающем в мир Сына и Духа.

что ныне проповедано вам благовествовавшими Духом Святым, посланным с небес, во что желают проникнуть Ангелы.

Здесь предлагается увещание, выводимое из высокого достоинства предмета. Изыскания пророков о нашем спасении служили нам, а дело нашего спасения так чудно, что оно стало вожделенно и для ангелов. А что наше спасение ангелам приятно, видно из той радости, какую они выразили при Рождестве Христовом. Они пели тогда: «слава в вышних Богу» (Лк. 2, 14). Сказав об этом, апостол приводит причину сего и говорит: так как это спасение наше любезно для всех, не только для людей, но и для ангелов, то и вы не относитесь к нему с небрежением, но сосредоточьтесь и мужайтесь. На это указывают слова: «препоясав чресла» (1Пет. 1, 13), что Бог повелевал сделать и Иову (Иов. 38:3, 40:2). Какие чресла? «ума вашего», говорит далее апостол. Приготовьтесь таким образом, бодрствуйте, и совершенно надейтесь на предстоящую вам радость, радость во второе пришествие Господа, о которой он говорил немного прежде (1Пет. 1, 7).

1Пет.1:13. Посему, (возлюбленные,) препоясав чресла ума вашего, бодрствуя, совершенно уповайте на подаваемую вам благодать в явлении Иисуса Христа.

1Пет.1:14. Как послушные дети, не сообразуйтесь с прежними похотями, бывшими в неведении вашем,

1Пет.1:15. но, по примеру призвавшего вас Святаго, и сами будьте святы во всех поступках.

1Пет.1:16. Ибо написано: будьте святы, потому что Я свят.

Сообразованным апостол называет увлечение настоящими обстоятельствами. Ибо и ныне некоторые безумцы говорят, что нужно приноравливаться к обстоятельствам. Но поскольку отдавать себя в волю обстоятельств легкомысленно, то апостол заповедует, чтобы они, в ведении ли, или в неведении придерживались этого доселе, но отныне сообразовались с Призвавшим их, Который воистину Свят, и сами делались святыми.

1Пет.1:17. И если вы называете Отцем Того, Который нелицеприятно судит каждого по делам, то со страхом проводи́те время странствования вашего,

1Пет.1:18. зная, что не тленным серебром или золотом искуплены вы от суетной жизни, преданной вам от отцов,

1Пет.1:19. но драгоценною Кровию Христа, как непорочного и чистого Агнца,

Писание различает двоякий страх, один – первоначальный, другой – совершенный 1 . Страх первоначальный, он же и основный, состоит в том, когда кто-нибудь обращается к честной жизни из боязни ответственности за свои дела, а совершенный – в том, когда кто для совершенства любви к другу, для ревности любимому, боится, чтобы не остаться пред ним в долгу ничем, что требуется сильной любовью. Пример первого, то есть первоначального страха находится в словах псалма: «да боится Господа вся земля» (Пс. 32, 8); то есть те, которые нисколько не заботятся о небесном, а только суетятся о земном. Ибо что им придется потерпеть, когда Господь «восстанет сокрушить землю» (Ис. 2, 19, 21). Пример второго, то есть совершенного, страха можно находить также у Давида, например в следующих словах: «бойтесь Господа, святые Его, ибо нет скудости боящимся Его» (Пс. 33, 10). и еще в словах: «страх Господень чист, пребывает вовек» (Пс. 18, 10). В таком совершенном страхе жить убеждает апостол Петр тех, которые слушают его, и говорит: по неизреченному милосердию Создателя Бога вы приняты в число детей Его; посему всегда пусть с вами будет этот страх, так как вы стали такими по любви Творца своего, а не по делам своим. Много доводов употребляет апостол при убеждении. Он убеждает, во-первых, тем, что в нашем спасении принимают искреннее и живое участие ангелы; во-вторых, изречениями священного Писания; в-третьих, необходимостью: ибо кто называет Бога Отцом, тот, чтобы удержать за собой право усыновления, необходимо должен творить достойное Этого Отца; и, в-четвертых, тем, что они получили бесчисленные блага чрез внесенную за них цену, то есть Кровь Христову, пролитую в выкуп за грехи людей. Посему заповедует им во все время жизни иметь спутником этот совершенный страх. Ибо люди, стремящиеся к совершенству, всегда боятся, чтобы не остаться без какого-нибудь совершенства. Примечай. Христос сказал, что Отец не судит никого, но «весь суд отдал Сыну» (Ин. 5, 22), но апостол Петр говорит теперь, что Отец судит. Как же это? На это отвечаем также словами Христа: «Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего» (Ин. 5, 19). Из этого же видно единосущие святой Троицы, совершенное в Ней тождество, и мирное и невозмутимое согласие. «Отец судит» – сказано безразлично, потому что все, что скажет кто-нибудь об Одном из трех Лиц, должно относить обще ко всем Им. С другой стороны, поскольку Господь и апостолов называет «Дети!» (Ин. 13, 33) и расслабленному говорит: «чадо! прощаются тебе грехи твои» (Мк. 2, 5), то нет никакой несообразности, что и Он называется Отцом тех, которых Он возродил, сообщив им святость.

1Пет.1:20. Предназначенного еще прежде создания мира, но, явившегося в последние времена для вас,

1Пет.1:21. уверовавших чрез Него в Бога, Который воскресил Его из мертвых, и дал Ему славу,

Сказав о смерти Христовой, апостол присоединил к этому слово и о воскресении. Ибо опасается, чтобы новообращенные не преклонились опять к неверию из-за того, что страдания Христовы уничижительны. Прибавляет он и то, что таинство Христово не ново (потому что неразумных и это возмущает), но от начала, прежде создания мира, сокрыто было до приличного ему времени. Впрочем, оно явлено было и пророкам, которые изыскивали это, как немного выше сказал. И теперь говорит, что предназначенное прежде создания мира ныне явлено или совершилось. И для кого совершилось? Для вас. Ибо для вас, говорит, Бог воскресил Его из мертвых. К чему же для вас? Для того, чтобы, очистив себя послушанием истине чрез Духа, вы имели веру и упование на Бога. Почему «очистив»? Потому, что веруя в Того, Кто воскресением из мертвых положил начало вашей нетленной жизни, вы и сами должны: «ходить в обновленной жизни» (Рим. 6, 4), по примеру Призвавшего вас к нетлению. Не смущайся тем, что здесь апостол Петр и неоднократно апостол Павел говорит, что Господа «воскресил» Отец (Деян. 13, 37, 31). Так говорит он, употребляя обычный образ учения. Но выслушай, как Христос говорит, что Он Сам Себя воскресил. Он говорил: «разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его» (Ин. 2, 19). И в другом месте: «имею власть отдать жизнь, и власть имею опять принять ее» (Ин. 10, 18). Не без цели усвояется воскресение Сына Отцу; ибо сим показывается единое действие Отца и Сына.

чтобы вы имели веру и упование на Бога.

1Пет.1:22. Послушанием истине чрез Духа, очистив души ваши к нелицемерному братолюбию, постоянно люби́те друг друга от чистого сердца,

Сказав, что христиане возрождены не от тленного семени, но от нетленного, словом Божиим живым и пребывающим вовеки, апостол выставляет на вид ничтожность и крайнюю непрочность славы человеческой, побуждая тем слушателя сильнее держаться прежде преподанного учения, так как оно постоянно и простирается навек, а земное скоро истлевает по самому существу. Для подтверждения сего здесь приводятся «трава» и «цвет на траве», слабейший по бытию, нежели «трава»; им и Давид уподобляет нашу жизнь (Пс. 102, 15). Показав малоценность славы нашей, апостол снова возвращается к объяснению того, что же именно возродило их словом Божиим, живым и пребывающим вовек, и говорит: это есть то слово, которое вам проповедано. Утверждает о сем слове, что оно пребывает вовек, потому что и Сам Господь сказал: «небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Мф. 24, 35). Должно знать, что слова «к нелицемерному братолюбию» нужно читать в таком порядке: от чистого сердца любите друг друга постоянно, к нелицемерному братолюбию. Ибо окончание дела обыкновенно следует за тем, что производилось для него. А как за постоянной любовью друг к другу от чистого сердца следует нелицемерное братолюбие; то справедливо, чтобы слова «от чистого сердца» и прочие стояли впереди, а слова «нелицемерное братолюбие» после них. Нужно заметить и то, что предлог «к» ( είς ) должно принимать вместо предлога «по причине, для» ( διά ).

1Пет.1:23. как возрожденные не от тленного семени, но от нетленного, от слова Божия, живаго и пребывающего вовек.

1Пет.1:24. Ибо всякая плоть – как трава, и всякая слава человеческая – как цвет на траве: засохла трава, и цвет ее опал;

1Пет.1:25. но слово Господне пребывает вовек; а это есть то слово, которое вам проповедано.

Апостол показал преимущество духовного возрождения пред рождением плотским, и выставил на вид малоценность славы смертной, именно, что рождение соединено с растлением и нечистотой, а слава не отличается ничем от весенних растений, между тем как слово Господне ничего такого не испытывает. Ибо всякое мнение человеческое скоро прекращается, а слово Божие не так, оно имеет вечное пребывание. С такой целью у него прибавлено: «то слово, которое вам проповедано».

«Евгений Онегин». 1 глава

Глава 1
Глава 2 (следующая)
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8

He мысля гордый свет забавить,
Вниманье дружбы возлюбя,
Хотел бы я тебе представить
Залог достойнее тебя,
Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты,
Поэзии живой и ясной,
Высоких дум и простоты.
Но так и быть — рукой пристрастной
Прими собранье пестрых глав,
Полусмешных, полупечальных,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод моих забав,
Бессонниц, легких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

И жить торопится и чувствовать спешит.

К. Вяземский

«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример другим наука;
Но, Боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же черт возьмет тебя!»

Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных.
Друзья Людмилы и Руслана!
С героем моего романа
Без предисловий, сей же час
Позвольте познакомить вас:
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель;
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня.

Служив отлично-благородно,
Долгами жил его отец.
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним холила.
Потом Monsieur ее сменил.
Ребенок был резов, но мил.
Monsieur I’Abbe, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.

Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной.
Monsieur прогнали со двора.
Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде;
Как dandy лондонский одет —
И наконец увидел свет.
Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцевал
И кланялся непринужденно;
Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умен и очень мил.

Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава Богу,
У нас немудрено блеснуть.
Онегин был, по мненью многих
(Судей решительных и строгих),
Ученый малый, но педант,
Имел он счастливый талант
Без принужленья в разговоре
Коснуться до всего слегка,
С ученым видом знатока
Хранить молчанье в важном споре
И возбуждать улыбку дам
Огнем нежданных эпиграмм.

Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли;
Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей.

Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита,
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.

Всего, что знал еще Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.

IX
…………………………………
…………………………………
…………………………………

Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и резок, а порой
Блистал послушною слезой!

Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь, и вдруг
Добиться тайного свиданья…
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!

Как рано мог уж он тревожить
Сердца кокеток записных!
Когда ж хотелось уничтожить
Ему соперников своих,
Как он язвительно злословил!
Какие сети им готовил!
Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья:
Его ласкал супруг лукавый,
Фобласа давний ученик,
И недоверчивый старик,
И рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.

XIII
…………………………………..
…………………………………..
…………………………………..

XIV
………………………………………..
………………………………………..
………………………………………..

Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут:
Там будет бал, там детский праздник.
Куда ж поскачет мой проказник?
С кого начнет он? Все равно:
Везде поспеть немудрено.
Покамест в утреннем уборе,
Надев широкий боливар,
Онегин едет на бульвар
И там гуляет на просторе,
Пока недремлющий брегет
Не прозвонит ему обед.

Уж темно: в санки он садится.
«Пади, пади!» — раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talon помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток,
Пред ним roast-beef окровавленный,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Стразбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.

Еще бокалов жажда просит
Залить горячий жир котлет,
Но звон брегета им доносит,
Что новый начался балет.
Театра злой законодатель,
Непостоянный обожатель
Очаровательных актрис,
Почетный гражданин кулис,
Онегин полетел к театру,
Где каждый, вольностью дыша,
Готов охлопать entrechat,
Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать (для того,
Чтоб только слышали его).

Волшебный край! там в стары годы,
Сатиры смелый властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И переимчивый Княжнин;
Там Озеров невольны дани
Народных слез, рукоплесканий
С младой Семеновой делил;
Там наш Катенин воскресил
Корнеля гений величавый;
Там вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой,
Там и Дидло венчался славой,
Там, там под сению кулис
Младые дни мои неслись.

Мои богини! что вы? где вы?
Внемлите мой печальный глас:
Всё те же ль вы? другие ль девы,
Сменив, не заменили вас?
Услышу ль вновь я ваши хоры?
Узрю ли русской Терпсихоры
Душой исполненный полет?
Иль взор унылый не найдет
Знакомых лиц на сцене скучной,
И, устремив на чуждый свет
Разочарованный лорнет,
Веселья зритель равнодушный,
Безмолвно буду я зевать
И о былом воспоминать?

Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла, всё кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она,
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух от уст Эола;
То стан совьет, то разовьет,
И быстрой ножкой ножку бьет.

Всё хлопает. Онегин входит,
Идет меж кресел по ногам,
Двойной лорнет скосясь наводит
На ложи незнакомых дам;
Все ярусы окинул взором,
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он:
С мужчинами со всех сторон
Раскланялся, потом на сцену
В большом рассеянье взглянул,
Отворотился — и зевнул,
И молвил: «Всех пора на смену;
Балеты долго я терпел,
Но и Дидло мне надоел».

Еще амуры, черти, змеи
На сцене скачут и шумят;
Еще усталые лакеи
На шубах у подъезда спят;
Еще не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Еще снаружи и внутри
Везде блистают фонари;
Еще, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони:
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он.

Изображу ль в картине верной
Уединенный кабинет,
Где мой воспитанник примерный
Одет, раздет и вновь одет?
Всё, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам,
Всё, что в Париже вкус голодный,
Полезный промысел избрав,
Изобретает для забав,
Для роскоши, для неги модной, —
Всё украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет.

Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале;
Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые,
И щетки тридцати родов
И для ногтей и для зубов.
Руссо (замечу мимоходом)
Не мог понять, как важный Грим
Смел чистить ногти перед ним,
Красноречивым сумасбродом.
Защитник вольности и прав
В сем случае совсем не прав.

Быть можно дельным человеком
И думать о красе ногтей:
К чему бесплодно спорить с веком?
Обычай деспот меж людей.
Второй Чадаев, мой Евгений,
Боясь ревнивых осуждений,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт.
Он три часа по крайней мере
Пред зеркалами проводил
И из уборной выходил
Подобный ветреной Венере,
Когда, надев мужской наряд,
Богиня едет в маскарад.

В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный взгляд,
Я мог бы пред ученым светом
Здесь описать его наряд;
Конечно б это было смело,
Описывать мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов на русском нет;
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бедный слог
Пестреть гораздо б меньше мог
Иноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический Словарь.

У нас теперь не то в предмете:
Мы лучше поспешим на бал,
Куда стремглав в ямской карете
Уж мой Онегин поскакал.
Перед померкшими домами
Вдоль сонной улицы рядами
Двойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на свет наводят:
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом;
По цельным окнам тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам и модных чудаков.

Вот наш герой подъехал к сеням;
Швейцара мимо он стрелой
Взлетел по мраморным ступеням,
Расправил волоса рукой,
Вошел. Полна народу зала;
Музыка уж греметь устала;
Толпа мазуркой занята;
Кругом и шум и теснота;
Бренчат кавалергарда шпоры;
Летают ножки милых дам;
По их пленительным следам
Летают пламенные взоры,
И ревом скрыпок заглушен
Ревнивый шепот модных жен.

Во дни веселий и желаний
Я был от балов без ума:
Верней нет места для признаний
И для вручения письма.
О вы, почтенные супруги!
Вам предложу свои услуги;
Прошу мою заметить речь:
Я вас хочу предостеречь.
Вы также, маменьки, построже
За дочерьми смотрите вслед:
Держите прямо свой лорнет!
Не то… не то, избави Боже!
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.

Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки: только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! долго я забыть не мог
Две ножки… Грустный, охладелый,
Я всё их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.

Когда ж, и где, в какой пустыне,
Безумец, их забудешь ты?
Ах, ножки, ножки! где вы ныне?
Где мнете вешние цветы?
Взлелеяны в восточной неге,
На северном, печальном снеге
Вы не оставили следов:
Любили мягких вы ковров
Роскошное прикосновенье.
Давно ль для вас я забывал
И жажду славы и похвал,
И край отцов, и заточенье?
Исчезло счастье юных лет —
Как на лугах ваш легкий след.

Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
Она, пророчествуя взгляду
Неоценимую награду,
Влечет условною красой
Желаний своевольный рой.
Люблю ее, мой друг Эльвина,
Под длинной скатертью столов,
Весной на мураве лугов,
Зимой на чугуне камина,
На зеркальном паркете зал,
У моря на граните скал.

Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!

Мне памятно другое время!
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя…
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять ее прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь!..
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей;
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы… как ножки их.

Что ж мой Онегин? Полусонный
В постелю с бала едет он:
А Петербург неугомонный
Уж барабаном пробужден.
Встает купец, идет разносчик,
На биржу тянется извозчик,
С кувшином охтинка спешит,
Под ней снег утренний хрустит.
Проснулся утра шум приятный.
Открыты ставни; трубный дым
Столбом восходит голубым,
И хлебник, немец аккуратный,
В бумажном колпаке, не раз
Уж отворял свой васисдас.

Но, шумом бала утомленный
И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.
Проснется за полдень, и снова
До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра.
И завтра то же, что вчера.
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?
Вотще ли был он средь пиров
Неосторожен и здоров?

Нет: рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем, что не всегда же мог
Beef-steaks и стразбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова;
И хоть он был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец
И брань, и саблю, и свинец.

Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава Богу,
Попробовать не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его
Не замечал он ничего.

XXXIX. XL. XLI
…………………………………………
…………………………………………
…………………………………………

Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он;
И правда то, что в наши лета
Довольно скучен высший тон;
Хоть, может быть, иная дама
Толкует Сея и Бентама,
Но вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор;
К тому ж они так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин,
Что вид их уж рождает сплин.

И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать — но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей, о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу.

И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он — с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а все без толку:
Там скука, там обман иль бред;
В том совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.

Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба:
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.

Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований.
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызет.
Всё это часто придает
Большую прелесть разговору.
Сперва Онегина язык
Меня смущал; но я привык
К его язвительному спору,
И к шутке с желчью пополам,
И злости мрачных эпиграмм.

Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою
И вод веселое стекло
Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!
Как в лес зеленый из тюрьмы
Перенесен колодник сонный,
Так уносились мы мечтой
К началу жизни молодой.

С душою, полной сожалений,
И опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя пиит.
Всё было тихо; лишь ночные
Перекликались часовые;
Да дрожек отдаленный стук
С Мильонной раздавался вдруг;
Лишь лодка, веслами махая,
Плыла по дремлющей реке:
И нас пленяли вдалеке
Рожок и песня удалая…
Но слаще, средь ночных забав,
Напев Торкватовых октав!

Адриатические волны,
О Брента! нет, увижу вас
И вдохновенья снова полный,
Услышу ваш волшебный глас!
Он свят для внуков Аполлона;
По гордой лире Альбиона
Он мне знаком, он мне родной.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на воле,
С венецианкою младой,
То говорливой, то немой,
Плывя в таинственной гондоле;
С ней обретут уста мои
Язык Петрарки и любви.

Придет ли час моей свободы?
Пора, пора! — взываю к ней;
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии,
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.

Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгий срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди-старика.

Вдруг получил он в самом деле
От управителя доклад,
Что дядя при смерти в постеле
И с ним простится был бы рад.
Прочтя печальное посланье,
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал
И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал мой роман);
Но, прилетев в деревню дяди,
Его нашел уж на столе,
Как дань готовую земле.

Нашел он полон двор услуги;
К покойнику со всех сторон
Съезжались недруги и други,
Охотники до похорон.
Покойника похоронили.
Попы и гости ели, пили
И после важно разошлись,
Как будто делом занялись.
Вот наш Онегин сельский житель,
Заводов, вод, лесов, земель
Хозяин полный, а досель
Порядка враг и расточитель,
И очень рад, что прежний путь
Переменил на что-нибудь.

Два дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле;
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же,
Хоть нет ни улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.
Хандра ждала его на страже,
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.

Я был рожден для жизни мирной,
Для деревенской тишины:
В глуши звучал мне голос лирный,
Живее творческие сны.
Досугам посвятясь невинным,
Брожу над озером пустынным,
И far niente мой закон.
Я каждым утром пробужден
Для сладкой неги и свободы:
Читаю мало, долго сплю,
Летучей славы не ловлю.
Не так ли я в былые годы
Провел в бездействии, в тени
Мои счастливейшие дни?

Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я предан вам душой.
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.

Замечу кстати: все поэты —
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились, и душа моя
Их образ тайный сохранила;
Их после муза оживила:
Так я, беспечен, воспевал
И деву гор, мой идеал,
И пленниц берегов Салгира.
Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я:
«О ком твоя вздыхает лира?
Кому, в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил ее напев?

Чей взор, волнуя вдохновенье,
Умильной лаской наградил
Твое задумчивое пенье?
Кого твой стих боготворил?»
И, други, никого, ей-богу!
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.

Прошла любовь, явилась муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует,
Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов,
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я всё грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму песен в двадцать пять.

Я думал уж о форме плана,
И как героя назову;
Покамест моего романа
Я кончил первую главу;
Пересмотрел всё это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу.
Цензуре долг свой заплачу,
И журналистам на съеденье
Плоды трудов моих отдам:
Иди же к невским берегам,
Новорожденное творенье,
И заслужи мне славы дань:
Кривые толки, шум и брань!

Главы романа «Евгений Онегин»:

1 глава (читать текст выше)
2 глава (следующая)
3 глава
4 глава
5 глава
6 глава
7 глава
8 глава

Первую главу романа в стихах «Евгений Онегин» А.С. Пушкин начал писать 9 мая 1823 года в Кишеневе. Поэт неоднократно дорабатывал ее, что-то убирая из текста, что-то добавляя. Опубликована в 1825 году.

Первое послание Петра

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *