Добровольный срок

«Кто ты?» — спрашивает табличка на бетонном столбе посреди глухих лесов и болот. «Зачем ты?» — уточняет через сто метров другая. «Никакой души нет», — усмехается пятая. «Добро, сделанное тобою сегодня, люди забудут завтра. Все равно. Делай добро», — упорствует девятая. Невероятно удивляет десятая, сообщающая, что впереди железнодорожный переезд.

— Считайте, что это религиозная пропаганда, — смеется врач-нарколог Елена Рыдалевская.

Пропагандистом выступает отец Александр Захаров, настоятель храма царственных страстотерпцев. Дорога среди болот и лесов ведет к нему. И к большому красивому бревенчатому дому, растянутому в длину бесконечной думой, — русский ли он терем или финский коттедж.

Вокруг храма и терема странная пустота. Все тот же отец Александр, отменный тракторист по давним, досвященническим занятиям, осушает здесь болото и запланировал два пруда. Один уже сделал, заселил карпами, попадаются размером до локтя. Но не в этом тайна пространства. А в том, с виду свободное, открытое, оно на самом деле закрыто. В нем проведена невидимая граница, которую нельзя пересекать тем, «кто в тереме живет». Где церковь, дом, пруд, ферма, быть можно, а дальше — нельзя. Уйти можно в любой момент, но насовсем. На время нельзя. Один парень из Новосибирска твердо решил уйти, собрался, дошел до границы, где только планируют поставить шлагбаум. Остановился. Заплакал. И повернул назад.

В большом тереме в селе Сологубовка живут наркоманы и алкоголики. За год пытающиеся превратиться здесь во вчерашних наркоманов и алкоголиков. И — заново — в хороших отцов, замечательных мужей, безупречных налогоплательщиков.

Дверь открывается в огромную столовую. Большие кирпичные печи, длинные столы, по стенам портреты последнего царя и всей его царственной родни. Нас сажают с мороза за стол. А за противоположным столом длинный, спокойный, незамороженный, но в меру разговорчивый ряд реабилитантов.

Самым экзотичным среди них был цыган Роман. 43-летняя живая копия Пушкина не умела читать и писать. Мать и отец лишены родительских прав, сестра погибла от наркотиков. Попав в тюрьму несовершеннолетним, он почти не покидал ее. Однажды интервал между выходом и новой посадкой составил один день. Из Сологубовки несколько раз исключался за трату денег на девочек и выпивку (это правилами запрещено). Но возвращался. И дошел этот свой самый необычный и добровольный срок до конца. В заключительном спектакле — апофеозе местной арт-терапии — прочел по складам товарищами чуть хулигански переиначенного Пушкина: «И я там был, То зелье пил… В темницу сел еще зеленый, И мент ученый свои мне сказки говорил». Сологубовка ответила ему овациями.

Расспрашивать их надо осторожно. Нельзя узнавать фамилию. Нельзя снимать. Один из бывших реабилитантов (теперь он здесь воспитатель-консультант) восстановился в родительских правах и забрал троих детей из детдома. «Что обо мне подумают воспитатели в детсадике и учителя в школе, узнав, что я наркоманил?» — объясняет свою нелюбовь к фотоаппаратам.

— Меня сюда Бог привел, — говорит с виду качок Леонид с воодушевленной серьезностью. — Но первые дни я хмуро думал: секта.

Присмотрелся, вижу, не секта, молиться не обязывают, работой не душат, и решил: нас тут точно откармливают «на органы»

( Это не самое экзотичное первое впечатление о Сологубовке. Другой вспоминает: а я присмотрелся, вижу, не секта, молиться не обязывают, работой не душат, и решил: нас тут откармливают «на органы»).

Леонида — у него и «химия», и алкоголь — спас его друг и работодатель. Поняв, как все плохо, он кинулся к своему отцу. Тот знал про «Сологубовку». Леонида с разбитыми руками и ногами просто посадили в машину и привезли сюда.

В Сологубовку, как и в еще один православный реабилитационный центр в селе Пошитни Псковской области, почти никто не приезжает со светлыми мотивами: а начну-ка я жить по-новому.

— Те, кто попал сюда, как правило, дошли до дна, — рассказывает Елена Рыдалевская. -У всех тяжелые жизненные ситуации — закрыли двери родные, в спину дышат кредиторы, лежат повестки в милицию. Желание «жить по-новому» возникает уже здесь. Но почти обязательно.

Выравнивание души на тракторе и без

Классика российской наркореабилитации — опыт Евгения Ройзмана и его «Города без наркотиков». Жесткие методы с приковыванием наркоманов наручниками к батарее стали предметом следственных и судебных разборок. Пока общество этому то сочувствовало, то возмущалось, вызрели совсем другие методики и опыты.

Принцип Сологубовки — очень доброе отношение к человеку. Зависимый не должен быть голодным, злым, усталым, одиноким. Ему нужна постоянная поддержка товарищей по реабилитационному центру. Никто не должен на него рявкать, смотреть презрительно, унижать. Ругаться, материться запрещено. Естественно, срываются. И тогда тебя ждут разговоры с «братьями» и обязательное «прошу прощения». Ну а завтра на занятиях сядешь на «выравнивание». Это терминология их психологической взаимопомощи. Сложной, включающей и Миннесотскую методику лечения зависимости, и опыт общества анонимных алкоголиков, и их собственную теперешнюю практику. Здесь все ведут «дневники чувств», два раза в неделю ходят на самоанализ.

И к «птичьему языку» психотерапии все привыкли. Даже отец Александр может сказать: «Ладно, я пошел на трактор, «выравниваться».

Леонид поначалу мрачно думал — секта. Теперь благодарен: Бог меня сюда привел.

Первое, что происходит с человеком в Сологубовке, — от него уходит утилитарный взгляд на других. Все заняты твоей душой. Никто тебя здесь не использует как рабсилу. Самая тяжелая работа — мытье посуды.

Мы привыкли к утилитарной уценке, а то и социальному цинизму. «Сброд», говорим с презрением о наркоманах и алкоголиках, «падшие люди», «не стоит тратить силы, они не встанут». Бесчувственная прагматика не безосновательна: алкоголизм занесен в перечень неизлечимых болезней. Но должен быть шанс. Мысль, что он должен быть, у врача-нарколога Елены Рыдалевской возникла в знаменитую вторую половину 80-х. Она еще была далека от веры, от церкви, от создания благотворительного фонда Диакония. Просто искала смысл жизни и как начинающий врач мечтала о создании центра для избавления от алкогольной и наркотической зависимости. Прошло 30 лет, и вот он, центр работает с уникальной статистикой.

— У нас 60 процентов ремиссии, — говорит постоянно окормляющий наркозависимых иерей Алексей Жигалов. — Такой высокий процент, что мы стараемся громко не говорить о нем. Пусть лучше кто-то перепроверит со стороны.

В Сологубовке обычно живут 26 наркоманов и алкоголиков. Кажется, капля в море, даже если образцовая. Но примерно столько же живут в церковном реабилитационном центре в деревне Пошитни Псковской области. Каждые полгода — новая смена, значит, в год 100 человек.

Содержание одного реабилитанта обходится в 306 тысяч. Среднее тюремное заключение вместе с судами в разы дороже.

В Сологубовке перебывали «пациенты» из 40 регионов России. Реабилитант Павлик вообще прилетел из ЮАР. Дорогостоящее лечение на месте не давало результата, и отчаявшийся отец, имигрант-серб, любивший Россию, пришел к православному священнику со словами: а давайте посадим его в российскую тюрьму. Священник решил, что это «слишком крайний вариант для Павлика», и парень оказался в Сологубовке. Он уже 3 года в ремиссии.

— Но по большому счету мы не считаем ремиссию результатом, — уточняет Елена Рыдалевская. — Результат — изменение качества жизни. Чтобы можно было смотреть людям в глаза, не краснея.

У Романа изменилось качество жизни: он год был трезвый, сейчас иногда срывается, но до сих пор на свободе.

И у Павлика из ЮАР изменилось качество жизни: у него семья, ребенок.

Холодная мать, сбежавший отец

— Я вырос в Петербурге, на улице Дыбенко, видел, как ребята один за другим «снаркоманиваются», и никогда не допускал мысли, что сам могу так. Но в 90-х наркосцена изменилась. Появились рейвы, порошки, позволяющие круто повеселиться в ночных клубах. Затем фильмы про это. Я начал с курительных веществ. Героин сначала даже не почувствовал.

Александр Ф.. пролечившийся, вынырнувший и приезжающий из Петербурга в Сологубовку как консультант и помощник другим, говорит о прошлом с мукой. Даже мужчинам мучительно. А каково женщинам, чей алкоголизм считается еще более неизлечимым?

В Сологубовке и Пошитни работают только мужские реабилитационные центры. Но в Петербурге, в Александро-Невскую лавру, где устроен дневной стационар для зависимых, приходят и женщины.

Павлик прилетел из ЮАР. Дорогостоящее лечение на месте не дало результата, и отчаявшийся отец решил посадить его в тюрьму в России

» Представиться могу только вымышленным именем, — говорит красивая молодая женщина. — Пусть меня зовут Марина». «Марина» стоит у огромных окон в коридоре корпуса Александро-Невской лавры — вдохновенная, счастливая. Она была в стационаре, потом пропала, главный психолог, заметив это, кинулся ее искать. Не ошибся: невидимо ни для кого она по-черному пила вечерами.

Выпивать — по немногу, по 50 грамм — начала давно. Теперь уверена, что в «Лавре» ей стоило оказаться раньше. Сейчас в группы по 12 человек сюда принимают даже несовершеннолетних.

— Недавно мы провели опрос, — рассказывает руководящий всей реабилитационной работой Лавры с зависимыми протоиерей Максим Плетнев — Из 97 человек, которые побывали у нас, более 50 процентов находятся в ремиссии. Узнают о нас из «сарафанного радио». Принимаем мы всех, без религиозных различий. Помощь бесплатная. Деньги брать нам кажется безнравственным.

«Лечение» такое же многосоставное, как и в Сологубовке.

— Мы здесь ведем археологические «раскопки» души и личности, — говорит главный психолог центра Олег Богачев. -Начинаем разговор с семейного древа, с предков пятого поколения.

На вопрос о результатах раскопок с ходу дает ответ: «Главная причина — «холодная» или «вообще мертвая» мать». Недостаток любви и тепла в раннем детстве — почти обязательный атрибут для детей, которых матери не хотели. И это создает почву для зависимости.

Другая крайность — гипермама. Чрезвычайная материнская забота оборачивается нежеланием нарушать привычный комфорт и создавать свою семью. » Сепаратность, отделенность очень важна для молодого человека, — объясняет Богачев. — И тут нужно вмешательство отца, который обычно выводит ребенка в социум». А у 90 процентов страдающих зависимостью отцов нет. «Их социализация чрезвычайно затруднена, и социальную роль «отца» для мальчиков в состоянии сыграть только армия, — уверен Богачев, — хоть от нее сейчас и модно прятаться».

Кроме «раскопок души» (ради «реставрации личности») человека здесь ждет множество вспомогательных практик — от помощи невропатолога и гомеопата до арттерапии.

— Арттерапия в Петербурге не проблема, — смеется Олег Богачев. — У нас вся городская среда сплошная арт-терапия.

Дом на полпути

На Петроградской стороне есть одна «хорошая квартира». В ней живут бывшие наркоманы и алкоголики.

Ее хозяин признается, что не верил в Бога. А предложение сдать квартиру необычным жильцам принял как рискованный социальный эксперимент.

В системе церковной реабилитации эта квартира называется «Дом на полпути» или «Адаптационная квартира».

— В реабилитационном центре в Сологубовке я работал старшим дояром на ферме, — рассказывает петербургский программист Александр Н. — Это не трудно, дойка механизированная, и у меня все получалось. Кончался срок реабилитации, и я думал, что уже никогда не вернусь в город, останусь дояром на ферме навсегда.

Сейчас он дает детям Северной столицы частные уроки по физике и математике.

А тогда, в деревне, боялся вернуться в город, в привычную среду, в которой он когда-то начал употреблять наркотики и делал это много лет безостановочно.

Весы качались долго, и, наверное, он остался бы дояром, если бы в Петербурге не появилась адаптационная квартира. В ней, большой, разветвленной, до революции бывшей частью доходного дома, а потом советской коммуналкой, приютом блокадников, живут по 20 жильцов. Это все ребята, прошедшие через православные реабилитационные центры для зависимых. Живя здесь, каждый сам ищет работу. Найти ее не так просто.

— Сначала я устроился грузчиком, — вспоминает Александр. — Такой тяжелой работы у меня не было никогда в жизни. И зарплата оказалась копеечной, хозяева нас обманули.

Но дело закончилось весьма интеллигентным репетиторством по математике.

Впрочем, дающих частные уроки по физике и математике среди жильцов «дома на полпути» не так уж много. В основном все заняты ремонтом квартир.

На квартире нет коммуны и общего стола, у каждого своя еда. Это тоже часть адаптации: ты должен уметь жить один или своей семьей. За квартиру каждый платит по 6 тысяч рублей.

Единственное продолжение общей реабилитации — сюда все время приходят психологи и консультанты из бывших зависимых. Человек не должен потеряться внутренне, тогда он не потеряется и во внешней жизни.

— Алкоголизм — болезнь с глазами на затылке, — рассказывает реабилитант Стас (высшее образование, военный железнодорожник). — Ты уже страшно болен, но не видишь этого.

Живя на квартире, он надеется, что взгляд тех, кто рядом, не даст ему снова ослепнуть.

Сдавать квартиру наркоманам и алкоголикам оказалось делом очень спокойным.

Только раз хозяин квартиры получил замечание от соседей. И то дело кончилось тем, что сделавший замечание сам попросился в реабилитационный центр в Сологубовку.

Квартиранты ведут себя очень культурно. Часто ходят в музеи, включая великий Эрмитаж. Михаил Борисович Пиотровский открывает им бесплатный проход и присылает интересных экскурсоводов.

— В каких музеях мы только не были! — почти пресыщенно говорят вчерашние завсегдатаи улиц разбитых фонарей.

— Хотите хорошо сдать квартиру — сдайте ее вчерашним наркоманам и алкоголикам, — смеется хозяин квартиры Александр Иванович Яроцкий.

Признается, что мог бы сдать квартиру подороже. Но здесь родился его сын, здесь жили блокадники, и здесь он понял, что Бог есть, даже если ты в него не веришь.

Справка «РГ»

Более 70 реабилитационных центров для наркозависимых, 14 центров ресоциализации, 13 амбулаторных центров, 34 консультационных пункта созданы сегодня РПЦ. Ежегодно Церковь открывает не менее 10 новых структур помощи наркозависимым.

Между тем

Трезвые выпускники Сологубовки и Пошитни ежегодно собираются. В этом году 18 ноября 350 человек встретятся в Петербурге, в «креативном пространстве «Ткачи». Для реабилитантов споет знаменитый рэпер Баста (Василий Вакуленко).

Инфографика: Антон Переплетчиков / Елена Яковлева / РГ>Вера спасает от наркотиков

Корреспонденты «НВ» побывали в православном реабилитационном центре для наркозависимых

– На жетончик! – промямлил неопрятный подросток, определить пол и возраст которого я не смогла. Серое лицо, тени под глазами, блуждающий тупой взгляд. Ясно, что «жетончиком» просящий пользуется регулярно, но в поисках земного рая попадёт на тот свет. Другого маршрута у таких «пассажиров» нет, кроме реабилитации, но это путь многотрудный и длительный. Поначалу у меня были предубеждения, способен ли православный центр исправить то, что не смогли сделать врачи. Но, пообщавшись с реабилитантами разных этапов, я поняла, что духовное возрождение и труд – единственное спасение для этих людей…

Дневной стационар для наркозависимых находится в Митрополичьем корпусе Александро-Невской лавры. «Задача дневного стационара – мотивировать на реабилитацию», – говорит руководитель отдела Санкт-Петербургской митрополии по противодействию наркомании и алкоголизму протоиерей Сергий Бельков. Он же – настоятель храма Коневской Иконы Божией Матери в посёлке Сапёрное, при котором находится реабилитационный центр для наркозависимых. Подготовка в дневном стационаре длится 1–3 месяца – это первая ступень реабилитации перед отъездом в загородный центр. С утра и до вечера воспитанники дневного стационара занимаются с психологами и арт-терапевтами, беседуют со священниками, изучают Писание, ходят на молебны.

Реабилитационный центр в Сапёрном был создан в 1996 году. В Сапёрном и Красноармейском реабилитацию проходят мужчины, в Торфяном – женщины. Правда, площадка в Красноармейском не достроена, но там живут волонтёры. Сегодня в общине 24 брата, 7 сестёр. Загородные общины существуют благодаря помощи спонсоров, церковной лавке и продаже фермерских продуктов.

Дневной стационар в лавре

Звонить в колокол, собирая братьев на молитву, занятия и трапезу, – одно из послушаний в Сапёрном

– Вначале в трапезную, потом познакомлю с ребятами, потом… – Валерий Клюка со скоростью выстрела выпалил план действий, когда мы пришли в лавру. Вряд ли кому-то придёт в голову, что этот благочестивый прихожанин – бывший наркоман, семь лет отсидевший за вымогательство и грабежи. Валерий пробыл в Сапёрном дольше всех – четыре года. Сегодня он – куратор амбулаторного центра, помощник отца Сергия. Сапёрное не нуждается в рекламе, но история Клюки – наглядное подтверждение эффективности работы центра.

Дневной стационар – этап, на котором человек должен определиться, подходит ему программа православного центра или нет. Прийти в лавру может и атеист, и православный, и иноверец, но остаться и попасть в загородный центр, не будучи православным, нельзя. Это попросту бессмысленно, ведь программа строится на трудотерапии и молитве.

Возраст реабилитантов, которых с поступления в дневной стационар называют «братья» и «сёстры», – 18–34 года. В группе обычно не больше 12 человек. Девушек меньше, чем молодых людей. Пропуск занятий без уважительной причины грозит исключением из программы. Кандидатуры на переезд в загородный центр рассматриваются коллегиально.

…17-летнего Дмитрия выгнали из техникума из-за наркотиков. Врачи направили парня в лавру – для перевоспитания. В клинику Дима не вернулся, а на занятия в дневной стационар ходит уже полгода. Выглядит болезненно, хотя говорит, что справился с тягой и хорошо себя чувствует. Он немного заторможен, а взгляд карих глаз сложно назвать ясным.

– В клиниках дают понять, что наркоман – приговор на всю жизнь. А в лавре через молитву ты действительно меняешься, – признаётся Дмитрий. – Самому себе тяжело признаться, что ты наркоман. Знаете, наркотик – это… отмычка от «рая».

Дима поедет в Сапёрное, как только станет совершеннолетним.

Братья из Сапёрного


Дома Сергей будет скучать по ферме и её обитателям

Суббота. Въехали в Сапёрное. Деревянный храм Коневской иконы Божией Матери и прилегающие постройки напоминают сказочные терема. Кстати, узорные наличники реабилитанты вырезали сами, трое из них теперь работают реставраторами в Русском музее. На территории – две церкви, ферма, хозяйственные постройки, жилые корпуса, баня, трапезная, гостиница для сестёр, дом батюшки. Пруд, фонтан, качели, беседка, калитка, за которой – корпуса воспитанников. Не верится, но всё это построено на месте стихийной свалки.

Выходишь из машины – голова кружится от свежего воздуха. Мы приехали в пасмурный апрельский день, но представили, как тут живописно летом. Во дворе – дежурный с голубой повязкой на рукаве и такими же голубыми глазами. «Охранник, – думаю, – какой благообразный. Какой-то нетипичный наркоман». Но у благообразного Михаила прошлое вполне земное, точнее – уголовное, как у многих его товарищей.

Я ждала увидеть фриков, угрюмых, бледных и тощих, а на деле… Единственным худеньким и бледным человеком в Сапёрном оказалась я. А местные – кровь с молоком: телом крепки, румянцем ярки. Как смеются сами реабилитанты, набрать за год-два 20 килограммов – в порядке вещей. Работа на свежем воздухе, здоровое питание и духовная работа над собой даёт видимый результат, к тому же ребят тянет на сладкое.

Воспитанники в общине вежливые и приветливые. Если поначалу мелькала мысль: «Что это он, благостный, слова в простоте не скажет», то, пообвыкнув, поняла, что духовная перестройка просто не может не повлиять на манеры и лексикон. Никто не матерится, не скажет, что «ширялся» или «торчал», – сленг под запретом. А слова «грабёж» или «убийство» заменяются эвфемизмом «криминал». Душевная работа невидима: «дурь» вымывается благодаря работе над собой и труду, очищает разум и просветляет взгляд. Кстати, именно ясность взора отличает «загородников» от ребят из дневного стационара.

– Помню, после бани мы поднимались на второй этаж в халатах – хорошо, душа радуется. Машины мимо проезжают, сигналят: «Можно к вам?» – «Конечно! 10 лет на героине – и присоединяйся!» – с ностальгией вспоминает Валерий Клюка, подводя нас к птичнику, построенному на месте сгоревшей бани, и ферме.

На ферме – как в Ноевом ковчеге: коровы, свиньи, овцы, козы, индюшки, куры, цесарки. Как входишь – тепло, в нос бьёт терпкий запах навоза. Роковой брюнет Сергей убирает стойло с козами. Всем хорош красавец, кабы наколки не напоминали о мутном прошлом. Ему 30 лет, в Сапёрное приехал полтора года назад из Ржева. Авантюрная натура и избыток праздности требовали адреналина и «романтики», в поисках которой Сергей начал воровать с 17 лет. Дважды сидел, был в федеральном розыске, то есть, как он выражается, занимался криминалом. После очередной отсидки понял, что надо что-то менять в жизни. Женился. Молодожёну бы жить припеваючи: супруга, ребёнок, свой бизнес, но Сергею что-то не припевалось. Начал баловаться наркотиками и, естественно, втянулся…

– К наркоманам я относился пренебрежительно и не мог поверить, что сам уже стал одним из них, – вспоминает мой собеседник. – С мака перешёл на героин. Опустился, потерял машину, сел за мошенничество. В тюрьме попадал в изолятор из-за наркотиков. Вышел, но лёгкими наркотиками продолжал баловаться, а через год снова вернулся к героину. Мне было очень плохо. Потерял веру в себя. В 30 лет наконец понял, чего хочу от жизни. Амбиции, гонка за деньгами и адреналином сегодня мне не нужны. Благодарен за всё, что у меня было в жизни: не будь криминала и наркотиков, не пришёл бы к Богу.

– Человек по природе своей стремится к наслаждению… Наркотики приносят удовольствия, которые сильнее здоровых простых радостей раз в десять, – говорит иеродиакон Василиск, бывший реабилитант, принявший постриг. Теперь он помощник отца Сергия. – Я попробовал в 14 лет. Поначалу это было заигрыванием: из-за самонадеянности был уверен, что в любой момент брошу. Самонадеянность и гордость – основные пагубные причины вхождения в эту беду.

На ферме нашим гидом стал Стас. Ему 26 лет, в Сапёрном почти три года. Обаятельная мальчишеская улыбка, внимательный взгляд. Невысокий, но физически крепкий, он совсем не похож на клубного гламурного мальчика, каким был раньше.

– Почему ты стал принимать? – спрашиваю я.

– Наверное, искал новых удовольствий, – улыбается парень. – Всё начиналось в 14 лет с марихуаны, думал, что это и не наркотик. По телевизору говорили, что наркотики – это прикольно и весело. В 22 года дали условный срок, но я не образумился. Грабил, чтобы достать деньги на наркотики и еду. Стал ночевать в парадных, на вокзале, кантовался у друзей, пытался снимать комнаты. Наконец понял, что деваться некуда. Так и попал в Сапёрное. Если я останусь с Богом, бояться нечего. Господь меня привёл сюда, показал новую жизнь, поэтому я не хочу Его обидеть. Мне казалось, что мир агрессивен, и ты должен быть таким же агрессивным. За три года я прошёл большой путь… Иногда уезжаю домой. Поначалу очень волновался, не хотел встречаться с ребятами из прежней компании. Один раз мы столкнулись лицом к лицу, но… они меня не увидели, как будто Бог стену поставил.

Сёстры из Торфяного


В женской общине, в отличие от мужской, воспитанницы готовят сами. Вести хозяйство их обучает мать Николая – наставница строгая, но добрая и очень заботливая

В посёлке Торфяное отец Сергий и его помощники открыли первый в России женский православный реабилитационный центр, рассчитанный на 12 воспитанниц. Сейчас там 7 девушек, во главе их общины – монахиня Николая.

По сравнению с Сапёрным, куда ежедневно приходят миряне, Торфяное – настоящий хутор. Время тут будто остановилось. Только когда в общину приезжает отец Сергий провести молебен, в храм подтягиваются окрестные старушки. Одеты сёстры по монастырским канонам: юбки, платки. Нельзя пользоваться духами, косметикой, носить украшения.

Как и братья, сёстры крепкие и румяные. Впрочем, когда я случайно увидела фото одной из моих собеседниц до реабилитации, не узнала её: скелет, обтянутый нездоровой кожей. Глядя на скромниц с косичками, с трудом верится, что они бывшие наркоманки: ни дать ни взять крестьянки на выданье. И эта ассоциация не случайна: девушки, пересмотрев свою жизнь, приходят к пониманию того, чего действительно хотят, мечтают о семье и детях.

Сёстры ухаживают за коровами, кроликами, огородом. С мужской работой помогают справиться братья из Сапёрного.

Анна – старшая сестра – показывает хозяйство. Говорить о прошлом, мусолить воспоминания о наркотиках здесь не принято, потому вопросы о прошлом обескуражили мою собеседницу. У 27-летней Анны натруженные руки и, как она сама шутит, фигура будущей детородной мамы. Она приехала в Торфяное из Кемеровской области два года назад, прошлую жизнь на героине называет мраком:

– Поначалу было тяжело. Скрыть прошлое не пытаюсь… Наркотиками я заполняла пустоту в душе. Была уверена, что смогу остановиться, и попала в ловушку. Если ты не забудешь Бога, то всё будет хорошо.

– Что вы в свободное время делаете? – пытаюсь я «приземлить» беседу.

– А его и не бывает, – смеётся Аня. – Пока коров подоишь, бросишь дров в кочегарку, чтобы дом был тёплым, вымоешься – и спать пора. Стараюсь на ночь читать хоть страничку духовной литературы.

Оглядываюсь по сторонам: длинный стол, скромно, но изящно накрытый к чаю, камин. На стене – копия картины «Видение отроку Варфоломею», манерой письма напоминающая «Воскрешение Лазаря» в Сапёрном. Это подарок от бывшей воспитанницы, которая раньше подделывала картины, чтобы заработать на наркотики, а после реабилитации расписывает фарфор. Рассказывая о жизни в Торфяном, мать Николая сформулировала главную заповедь общины:

– У нас не принято врать. Без доверия ничего не получится…

по пунктам

Запреты и правила

• Рекомендованное пожертвование при поступлении в дневной стационар – 2000 рублей в месяц. Однако, если человек не может сдать эту сумму, его никто не выгонит.

* При поступлении в загородный центр новичок переводит 3000 рублей на свой личный счёт. Этими деньгами он пользуется сам, но через сотрудников. Живые деньги иметь запрещено.

• В дневном стационаре рекомендован отказ от курения, в загородном центре курить запрещено.

• Живут реабилитанты в деревянных корпусах на несколько келий, рассчитанных на 5 человек. Условия там хотя и строгие, но не аскетичные. В домиках тепло (водяное отопление от общей котельной), есть санузел с душем, несколько раковин.

• Загородные центры устроены по типу монастырской общины. Каждый воспитанник получает послушание: кто-то убирает в трапезной (готовят повара), кто-то работает на ферме или в теплице.

• На трапезу собираются по звону колокола, смена блюд – по колокольчику настоятеля. Во время еды говорить может только чтец – воспитанник, получивший послушание читать Писание.

• Нельзя пользоваться мобильным телефоном и ноутбуком, иметь дорогостоящие вещи.

• Светская литература под запретом, как и телевизор с интернетом. Классика разрешается только окрепшим духовно.

• Потребление или хранение наркотиков, алкоголя, рукоприкладство означает немедленное изгнание из общины.

• Если между молодыми людьми из Сапёрного и девушками из Торфяного возникает влюблённость, кому-то из них предлагается покинуть центр.

• Раз в месяц ребята звонят домой, но пока воспитанник не будет готов, встречи не будет. Близкие могут приезжать к ребятам раз в три месяца.

• Волонтёрам (это ребята, желающие продлить пребывание в общине на год после года обязательной реабилитации) разрешено пользоваться сотовым телефоном и раз в месяц ездить домой. Они живут на довольствии, зарплату не получают.

• Второй раз попасть в общину нельзя.

прямая речь

Отец Сергий Бельков, настоятель храма Коневской иконы Божией Матери:

– Наркоманом становятся при отсутствии твёрдых нравственных основ. Страсти бывают разные, наркотическая – одна из них, и подвержен им может быть любой человек. Страсть укореняется, когда грех повторяется. Наша задача – нравственно изменить человека.

Валерий Клюка, куратор амбулаторного центра «Сапёрное»:

– Цель медицинского центра – получение денег за детоксикацию. По сути, реабилитации там нет, ведь любой человек, выйдя на улицу из закрытого заведения, начнёт принимать снова. Пока человек употребляет наркотики, он приносит колоссальную прибыль врачам, распространителям, платным центрам и так далее. Ребята сами принимают решение, как жить дальше. Нам несложно оставить воспитанника работать в общине, но такой задачи у нас нет. Воспитанник должен вернуться в свою семью и жить нормальной жизнью. А срок восстановления у каждого свой.

Александр Софронов, главный психиатр и главный нарколог Санкт-Петербурга, доктор медицинских наук:

– Без духовного начала социальное развитие человека невозможно вообще, а изменение поведения с деструктивного на созидательное и подавно. Путь к вере и искание Бога может занять всю жизнь и не завершиться обретением веры. Нужны пастыри, наставляющие на путь истинный. В этом отношении пребывание в конфессиональном центре представляет редкую возможность для заблудшего получить знание и благословение и через него прийти к Богу.

Мария Башмакова. Фото Александра Гальперина

Реабилитационный центр саперное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *