Содержание

«Николка». Рассказ Е. Поселянина

15 января 2017 г.

Все для разговенья было готово. Пирог подрумянился, и от одного вида хорошо поджаренной, промасленной корки становилось сладко; жирный кусок баранины распространял по избе заманчивый запах; из выставленного только что из печи горшка с горящими щами, шел густой пар. В избе было почти все прибрано. В святом углу с почерневшею большою иконой Скорбящей и новенькими образами в бумажных ризах засвечена была лампадка.

Сквозь окна уже почти не видно было света. День быстро скрывался. Михайла во дворе запрягал дровни. Пора было собираться ко всенощной. Ехать нужно было не в приход, а в большое село Трехбратское, лежавшее от деревни верстах в двенадцати. Там был храмовый праздник.

Хозяйка Михайлы, Марья, ухватистая, высокая румяная баба, быстро довершала уборку избы. Выставив из печи на стол жаренное и пирог, она прикрыла их и крикнула пасынку своему, Николке, мальчику лет семи, чтобы вынес в сени кошку и не пускал ее в избу, а то еще вздумает полакомиться их разговеньем. Покончив с приготовлением к завтрашнему обеду, Марья стала обряжаться. Она была из зажиточного дома в Трехбратском и любила показать себя лицом. Не хотелось ей в такой день выезжать кое в чем. И когда надела она цветной сарафан с дутыми серебряными пуговками, голову повязала красным шелковым платком, накинула тулуп, крытый тонким синим сукном, то стала еще величавее и пригляднее.

Вошел в избу Михайла, пустив за собою клубья морозного воздуха, и тоже начал одеваться по-праздничному. Только у Николы не было ничего нового. Все же он надел вымытую рубаху и, напялил свой заплатанный полушубок, стоя в углу, бережно оправлял мятый картуз, который в обыкновенные дни надевал на голову, не заботясь об его виде. Михайла несколько раз украдкой взглянул на сынишку. Может быть, ему стало жаль, что у него нет к празднику обновы. Он мог так же думать, что было бы иначе, если бы жива была мать Николки. Сам же Николка не думал ни о мамке, ни об обновах. Он старался стоять как можно тише, чтобы чем-нибудь не рассердить мачеху. Он был очень рад, что его берут в село, и ему хотелось поскорее сесть на дровни, где его уже не за что будет бранить.

В Трехбратском должны были заночевать у родных Марьи и только уже после обедни вернуться домой. Все это очень занимало Николку. Изготовившись, Михайла поплотнее завернулся сверх полушубка в широкий армяк и покрепче подпоясался. Марья устроила у себя на груди своего годовалого ребенка, загасила огонь, оставив одну лампадку, и все вышли наружу, Михайла с Марьей поместились спереди, а Николка с большим удобством прилег сзади, и так поехали.

Сытая, сильная лошадь бежала весело. Схваченный суровым морозом снег визжал под полозом, дровни скользили ровно и плавно. На густом ворохе соломы и покрытым еще сверху старым отцовским кафтаном Николке было тепло. Сперва он долго глядел то вверх, на небо, сверкавшее бесчисленными, все продолжавшими высыпать звездами, то на огоньки в избах встречных деревень, то в темноватую даль, и с боков, и спереди, и сзади обступавшую дровни. Потом от ровной езды и от той тишины, в которой они ехали, Николка стал дремать. Сквозь забытье чувствовал он, что дровни въезжали уже в лес, и, что, если б он был один, ему бы тут стало страшно, а со своей семье на дровнях здесь было еще лучше, чем в поле. С обеих сторон точно обнимали узкую дорогу громадные сосны и редкие лиственные деревья и прежняя тишина сменилась каким-то странным и загадочным непрерывным шепотом. Бог весть, о чем думал Николка.

Хотелось бы ему лета, когда в этом самом лесу, на полянках, в траве, распускались цветы и зрели ягоды, а близ кочек подымались грибы, или думал он о селе, горящей огнями Церкви с громким пением и праздничным народом, или хотелось ему, чтобы кто-нибудь приласкал его. Но сладко было в этот вечер Николке дремать на дровнях, среди леса, под убаюкивающее визжание полозьев.

Вдруг что-то потянуло его оглянуться назад. Высвободив голову из под кафтана, он посмотрел на дорогу. Не очень далеко от дровней бежало что-то разбросанное, черное, и из этого черного светились как будто прыгающие огоньки. Николке стало страшно. Он быстро поднялся в дровнях на колени и заглянул через отца на лошадь. Лошадь дрожала, уши ее поднялись, и она трусливо водила ими.

– Чего ворочаешься-то? – спросила недовольно мачеха. В ее голосе слышалась тревога. Николка обернулся еще раз назад. Огоньки приближались. Уже ясно слышался шум надвигающейся массы.

– Тятька, волки! – закричал Николка.

Михайла видел все. Он почувствовал опасность, когда лошадь насторожила уши, и, зная, что делать тут нечего, только молил Бога унести их от беды. Он надеялся лишь на одно, что волков мало или что кто-нибудь подъедет сзади, и они отобьются вместе. Погоняя лошадь, он оглянулся назад: целая стая волков гналась за ними. Лошадь бежала изо всех сил, но расстояние между стаей и дровнями становилось все меньше.

– Держись, – закричал Михайла, – все кучкой сидите. Бог милостив, может уедем! И, приподнявшись, он стал неистово, до крови, нахлестывать лошадь. Высоко забросив голову, лошадь точно стлалась над землей. В смертельном ужасе прижимая к себе ребенка, Марья смотрела вперед. Михайла то и дело оборачивался. За спиной Марьи, лицом к волкам, стоял на коленях Николка. Ему уже было слышно дыхание зверей. Он понимал, что, когда волки совсем нагонят, они бросятся на него первого. Он не плакал, не кричал, не бился, но весь замер.

«Николку, Николку держи», — кричал Марье Михайла.

Но Марья все сидела неподвижно. Волки настигали. Морда переднего волка касалась уже дровней. Через мгновенье он бежал с ними в уровень. Скоро дровни должны были очутиться в самой середине стаи. Ужасные огоньки волчьих глаз мелькали со всех сторон, слышалось тяжелое дыхание страшных зверей. Вдруг Марья поднялась и, одной рукой продолжая придерживать своего ребенка, другою со страшной силой подняла за полушубок Николку и с безумным криком швырнула им в волков.

«Тятька, тятька!» — раздалось в воздухе.

Но дровни летели дальше. Обезумевшая лошадь несла их неудержимо. Был ли затемнен ум Михайлы, не слыхал ли он, как зовет его сынишка, но он все хлестал бесившуюся лошадь. А там, сзади, чернела на белом снегу стая, окружившая сброшенного с дровней мальчишку.

Когда мачеха сбросила Николку волкам, кроме безграничного ужаса, мертвящим холодом прохвативше- го его до костей, он ясно осознавал: «съедят». И, закрыв глаза, лежал на земле, не пытаясь встать. Между тем все было тихо. От того что волки не бросились на него сразу, ему стало еще страшнее. Со страшным усилием, как бы ожидая воочию увидеть свою смерть, он осмелился открыть глаза. Волков не было. На снегу было тепло.

И вдруг что-то радостное, такое, чего он не испытывал еще никогда в жизни, охватило мальчика. Почему-то ему стало ясно, что он спасен. Какая-то сила стояла вокруг него в лесу, меж деревьев, лилась с высокого неба, и эта сила ласкала и оживляла его. Эта сила смела куда-то страшную стаю волков и торжествующая наполняла благоволением и радостью весь лес. То была какая-то бесплотная сила. Она неслась над землей и разливала вокруг себя успокоение и отраду. И там, куда приближалась она, белее стлалась снежная пелена, горячей и приветливей светили с неба звезды, и все с ликованием встречало сошествие чудного Младенца. Земля чуяла эту животворящую силу. И пред ее шествием седые сосны склоняли свои гордые вершины, а под снежным саваном та сила совершала невыразимые вещи.

По деревьям от корней потекли живые соки, на лучах снег покрывался зеленой свежей травой, зацветали цветы. Нежный подснежник, чистый ландыш, белая ромашка, голубая незабудка, полная благоухающей влаги фиалка, — прорастали там, где за минуту лежал мерзлый снег, и в лиловых чашечках колокольчиков слышался веселый тоненький звон…

Рои легких стрекоз с прозрачными крыльями и легких бабочек кружились над расцветшими вокруг цветами…

Подняв ледяную, мгновенно растаявшую кору, журчали светлые ручьи, спеша скорее добежать до больших рек, до дальнего теплого моря.…

И всюду, где проходила та сила, была торжествующая бессмертная жизнь, и не было там ни смерти, ни горя, ни сожаления…

И над всем этим просветлением и радостью шла она, всепрощающая, победоносная сила…

Вокруг нее слышался тихий полет чьих-то легких крыльев, доносились отголоски какой-то песни, когда-то давно, в такую же ночь, спетой с неба бедной освобожденной земле и услышанной тогда несколькими пастухами…

В больших городах суетою были заглушены те отголоски, но в лесу им внимала пробужденная природа, вторившая им радостным ропотом жизни, да спасенный тою силою деревенский мальчик. И, когда прошла она, снова холодно, тихо и грозно было в лесу. Не стало в нем ни журчащего ручья, ни только что расцветших цветов, ни порхающих бабочек…

Не было так же мальчика…

Только следы полозьев, да волчьих лап были по-прежнему на снегу, да весело мигали с неба ясные звезды, да старые сосны неспешно завели непонятную речь о том, что они видели…

Ускакав от волков, Михайла и Марья были в самом ужасном положении. Страшное пустое место в дровнях, где лежал, когда они выехали со двора, Николка, зияло перед ними грозным обличением. Они не смели вернуться назад высвобождать Николку. И страшно было ехать вперед, страшно подумать о Церкви. В головах у них было туманно. Они не перемолвились ни одним словом и сумрачные въехали в село.

Издали в ночной морозной тишине доносился благовест звучного колокола. Скоро открылась Церковь, расположенная поодаль барского дома на высоком, издали видном месте. Около Церкви стоял гул, еще не успевшего войти внутрь народа. Здравствование и перебрасывание словами, окрики на лошадей, визг полозьев и шагов по затвердевшему снегу отчетливо раздавались в застывшем и неподвижном от холода воздухе. Мальчики плясали по снегу, чтобы согреться, и дули в пальцы; пришедшие пешком присаживались отдохнуть на выступ каменной ограды; входившие в Церковь снимали на паперти с высокою крышей шапки и крестились. Сквозь стеклянные широкие двери виден был изнутри яркий свет и колыхающаяся толпа.

Только Михайла и Марья без радости, с тяжелым сердцем, вошли в Церковь. Еще на селе им показалось, что парень во дворе у родных, которому они сдали лошадь, смотрит на них подозрительно. Не могли они отвечать никому, кто здоровался с ними; не смели никому глядеть в глаза, не смели пройти вперед и остановились неподалеку от дверей. Прямо перед ними был алтарь.

Много свечей пылало перед местными иконами, к ним прибавлялись все новые, а они не смели и подать на свечу. Михайла тосковал по сынишке, а Марья терзалась жгучим раскаянием.

Ей чудилась другая женщина, мать Николки, и эта женщина смотрела на нее неотступно грустными глазами, и в ушах Марьи слышался ужасный шепот: «Что ты с ним сделала?»

Служба шла. Отчитали шестопсалмие; открылись потом царские врата; притч вышел к иконе на середину Церкви, и раздалось величание родившемуся Младенцу. Потом пошли кадить в алтарь, и голоса детей из сельской школы тихо и стройно стали повторять слова величания. В это время Марья, широко раскрытыми глазами смотревшая вперед, дернула мужа.

– Видишь, – сказала она, чуть не задыхаясь, — Николки душенька по Церкви ходит.

– Вижу, – отозвался Михайла. Действительно, Николка в старом полушубке и валенках, держал в руках старый картузишко, видимо, только для Михайлы и Марьи, ходил по Церкви. Он шел за священником, входил за ним в алтарь, вышел назад и пошел за ним по Церкви. И, когда священник, недалеко от Михайлы и Марьи, покадил в их сторону, шедший за священником Николка, низко им поклонился.

– Поедем домой. Мочи нет моей, — шепнула Марья мужу, и они вышли из Церкви и поехали домой другим путем.

Не смела Марья молиться, но в уме ее стояла одна мысль, — что Бог велик и что Он мог бы сделать так, как будто ничего этого не было. С сокрушенною душой, сознавая себя последнею из грешниц, входила она в избу. Лампада теплилась перед иконой Скорбящей и образами в золотых бумажках. На лавке под образами тихо спал в полушубке, картузишке и валенках живой, невредимый Николка…

А по всей вселенной всю ту ночь ходила великая Божия сила.

Евгений Поселянин (1870-1931 гг.)
По материалам журнала «Православный Просветитель»

Святочные рассказы

УЧЕНИКИ СОЧИНЯЮТ

Хотя святки уже прошли, мы рады опубликовать творческие работы учеников И.А. Букринской из Пироговской школы вдогонку, вслед за рассказами, которые вы могли прочитать в № 1. Интересно их сравнить. Сюжеты сочинений, написанных восьмиклассниками, как и полагается в святочных рассказах, заканчивались счастливо. Героями были в основном животные (звери), дети не особенно сковывали себя рамками жанра. Судя по живости и эмоциональности их речи, тема им интересна и близка.
Новые работы, написанные детьми разного возраста, заставляют задуматься. В некоторых из них строго соблюдаются требования жанра, например, в рассказе Оли Курочкиной из 5-го класса.
В других – дети, возможно, сами того не замечая, пытаются обновить несовременный в общем-то жанр святочного рассказа, вводя в свое повествование такие слова, как импортный, рождественское ток-шоу, употребляя иностранные имена или заменяя русского Деда Мороза на Санта-Клауса.
Что же, может быть, так и возродится сошедший со сцены святочный рассказ? Сочинение такого рассказа – как формы ученической работы – позволяет включить воображение, реализовать фантазию, создавая мир, в котором добро побеждает зло. У детей не всегда есть возможность выразить свои добрые чувства. А ведь это очень важно. Им нужно учиться находить выход, когда им самим или кому-то другому плохо. И, наверное, взрослые должны им помочь, чтобы не случилось того, что произошло в последнем рассказе.

Зима. Мороз. Скоро Рождество. Во всех домах готовятся к празднику Рождества Христова: проводят уборку, закупают продукты, готовят друг другу подарки. А на дворе стужа, завывает ветер, вьюга. По всей деревне светятся огоньки, из труб домов валит дым. По дороге идет мать с маленьким мальчиком. Ваня плачет, он замерз и проголодался. Его волосы запорошил снег. Мать успокаивает сына, обнимает, плотнее заворачивает в курточку, поправляет шапку. Они идут из соседней деревни, где был пожар. Их дом и все имущество сгорело. Мать надеется, что кто-нибудь их пожалеет и приютит. Мальчик попросил поесть. Мать достала из сумки хлеб и дала сыну. Мальчик был так голоден, что быстро его съел. Мать не стала есть хлеб, потому что не знала, дадут ли им еды. Она оставила хлеб для Вани.
Вскоре они подошли к чистому и красивому дому. В нем горел свет, и слышались ребячьи голоса. Мать заглянула в окно: там дети украшали елку. Она не решилась постучать в этот дом, не хотела мешать им, как будто поняла, что их здесь не примут.
Мать с сыном пошли дальше. В это время их догнала идущая мимо пожилая женщина. Она несла маленькую елочку. Увидев плачущего мальчика и бедно одетую женщину, она пожалела их и пригласила к себе.
Замерзшие погорельцы очень обрадовались и пошли вместе. Вскоре они подошли к небольшому домику и увидели, что из трубы идет дым. «Мама, в доме, наверное, тепло, там мы согреемся», – обрадовался Ваня. В гости к женщине приехала ее дочь с детьми на Рождество.
Хозяйка дала женщине и мальчику теплую одежду и пошла готовить ужин. Ваню дети позвали устанавливать елку, а его мать пошла накрывать на стол. Она рассказала о своем несчастье.
Приютившая их женщина оказалась очень доброй, она пригласила их пожить у нее: вместе будет веселее, когда уедут внуки.
После ужина дети стали украшать елку. Ваня развеселился, ему понравилось здесь.
Так новые знакомые и мать с сыном встретили Рождество. Они верили, что Христос помог им – послал добрых людей.

Оля КУРОЧКИНА,
5-й класс

* * *

Сережа жил с мамой. Его мама часто болела, и поэтому в доме было мало денег. Тогда Сережа решил каждый день до школы ходить к метро, покупать у распространителей газеты, а затем продавать их утренним пассажирам. Затем он складывал газеты в стоящей неподалеку конюшне (сторож разрешал ему это делать), а после школы продавал их.
Вскоре он подружился со сторожем конюшни, и тот рассказал, что у конюшни тоже мало денег и порой их не хватает лошадям на овес.
Тогда Сережа стал отдавать часть денег лошадям на корм.
Однажды зимой его мама тяжело заболела, и врач прописал ей дорогое импортное лекарство. Сереже пришлось продавать еще больше газет, чтобы заработать денег на лекарство.
Как-то раз, когда Сережа со сторожем зашли в конюшню, чтобы дать лошадям овса, одна лошадь подошла к нему и протянула ему нужное лекарство (она держала его в зубах).
Сережа принес домой лекарство, мама выпила его и уснула. Сережа тоже свалился на кровать от усталости. Поэтому он проспал рождественское ток-шоу, в котором один аптекарь рассказывал, как прошлой ночью к нему в аптеку зашла лошадь и на чистом русском языке попросила у него лекарство. Аптекарь очень удивился и, потрясенный, дал лошади лекарство, оплатив его из собственных средств. На прощание лошадь подарила ему подкову на счастье. С тех пор много людей приезжали в аптеку, чтобы посмотреть на аптекаря и подкову, а заодно и покупали что-нибудь – не просто же так они ехали в такую даль.

Федор ТЕРТИЦКИЙ,
9-й класс

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ СЧАСТЬЕ

В одном маленьком далеком городке у зажиточных крестьян жила собака. Когда-то у нее была красивая, черная с рыжими пятнами, шерсть, которая была мягкая и гладкая, как шелк. Но за долгие годы жизни собачья шерсть вылезла, перестала блестеть и лосниться, за клочья шерсти цеплялись репейники и семена одуванчиков.
Жила собака в конуре, а конура была у калитки с деревянным забором. Собака, сидя в конуре и глядя в прогрызенную ею дырочку в стене, которая выходила на широкую щель между деревянными досками, видела все то, что происходило на улице. И вот раз, в канун Рождества, собака сидела в конуре и наблюдала за людьми. Одни люди были нарядные, веселые, у других было немного испорченное настроение из-за тяжелых пакетов с подарками и из-за большого количества потраченных денег; у нарядных господ просто кружилась голова. Бедные крестьяне шли с маленькими свертками, но все же они не унывали, были веселые и довольные. По заснеженной дороге ездили разные повозки с важными господами, и чаще всего среди громадных пакетов с подарками лежала пушистая ель. На каждой иголочке елки лежал иней, и от этого казалось, что елка вся сделана из снега.
Когда же наступил вечер, старая собака вылезла из конуры, чтобы посмотреть в окна. Она заглянула в одно из окон и увидела большущую елку. Она вся блестела и переливалась всеми цветами радуги. Разноцветные бусы и мохнатые гирлянды вились через множество огоньков от свечей. Собака была очарована этим зрелищем, но больше всего ей понравилась стеклянная собачка на самой верхушке елки. И собака подумала: «Какая же счастливая эта собачка!. Она висит себе без забот, видит детей, накрытый стол. Как бы я хотела стать такой же счастливой!».
И тут в доме стали бить часы. Собака испуганно отпрыгнула от окна и трусцой побежала в конуру. Улегшись поудобней в тесной конуре, собака стала вспоминать свою жизнь. Хозяева не очень любили собаку и часто оставляли ее без ужина. Собака вынуждена была бегать на улицу в поисках еды. И тут она вспомнила, что еще на ела. Но, подумав, собака решила лечь так. «Надо поберечь силы до завтрака», – подумала она. А наутро хозяева решили накормить собаку. Крестьянин вышел из дома и, поеживаясь от холода, быстро подошел к конуре. Но собаки он там не нашел. Он встревожился, стал звать собаку, но она не отвечала. «Наверно, сама побежала искать себе еду», – подумал хозяин. Вдруг из дома раздались удивленные возгласы детей. Крестьянин вбежал в комнату и спросил, что случилось. Дети возбужденно объяснили, что рядом со стеклянной игрушкой, собакой, появилась еще одна точно такая же. Хозяин дома подошел к елке и увидел: правда, у стеклянной собачки появилась вторая, и были они совершенно одинаковые. Только у второй собачки выражение глаз было более радостное, чем у первой.

Ксюша МЕДВЕДЕВА,
5-й класс

* * *

Симу было всего шесть месяцев. Черное пятнышко на правом ушке и пушистый хохолок на сереньком пухе лба делали щенка очень смешным.
Однажды, когда Симу исполнилось пять месяцев, его мама ушла на поиски еды и не вернулась. С тех пор он жил один, вечно голодный и холодный.
До Нового года оставалось несколько часов. На улице искрились бриллиантовые снежинки, светились яркими и разноцветными огоньками витрины магазинов. Собаки делали последние предновогодние покупки.
Старый дедушка Пинчер нес в подарок своему пухлому внуку кусочек ароматного сыра, тетя Колли купила своему мужу стеганый теплый комбинезон, маленькая Лиза, юная кудрявая болоночка, приобрела для брата серебряную сережку в ухо.
А Симу никто ничего не купил! На Новый год он единственный из городских собак не испытывает радости от получения чудесного подарка… Ведь его мама пропала, а кому он может быть еще нужен?!
И вдруг Сим почувствовал, как его кто-то лизнул в спину. Кто бы это мог быть? Щенок обернулся – и не поверил своим глазам! Перед ним стоял самый настоящий Санта-Клаус, дедушка Эрдельтерьер. Он по-доброму улыбался и протягивал малышу блестящий сверток. «Это тебе, – сказал Санта-Клаус. – С Новым годом, малыш! Но это еще не все. Главный подарок я сделаю тебе в новогоднюю ночь: ты найдешь себе добрых хозяев».
Сим не верил своим ушам! У него, как и у всех, будет семья, теплый дом и море счастья! Вот здорово! И счастливый щенок поблагодарил Санта-Клауса за сказочный подарок и сел ждать, глядя на игривые снежинки, главную радость своей жизни.

Дарья МИШИНА,
8-й класс

ЛЮБИМАЯ ДЕВУШКА ШЕСТИКЛАССНИКА СОЛНЫШКИНА, НО НЕ В ЭТОМ ДЕЛО

Говорят, святочные рассказы должны начинаться грустно. Так вот, шестиклассник Даня Солнышкин был грустен. Точнее говоря, он был абсолютно несчастен. Да и как же ему не быть несчастным, когда все вокруг к этому располагает. Только вы не думайте, пожалуйста, что Даня был каким-нибудь очередным нищим сиротой. Вовсе нет. Родители были, и они неплохо зарабатывали. Только вот, видимо, на процесс зарабатывания денег уходило слишком много времени, чтобы они успевали еще и обращать внимание на сына. Начиная с полутора лет у Дани были няни. Разные. Одна сменяла другую не реже чем раз в полгода, так как все они чем-то не устраивали родителей. В общем, в семье у Дани нормального общения не наблюдалось. Хотя если уж говорить об общении, то в школе его не наблюдалось также. Даню не любили ни учителя, ни одноклассники. И если учителя пытались это никак не демонстрировать, то уж одноклассники не стеснялись. Даню доставали тем, что он слишком худой, слишком взлохмаченный, слишком сонный (независимо от времени суток) и слишком много думает. Еще его упрекали за пристрастие к живописи (Даня рисовал на партах и заборах) и сильную любовь к цифре «15». Но ладно бы только это! Самой главной причиной для издевательств было то, что у Дани была первоклассная любимая девушка по имени Соня. Разумеется, в шестом классе модно иметь первоклассную девушку. Но совсем не в том смысле! Ведь любимая девушка Солнышкина просто училась в первом классе! Соня была любимой девушкой по всем правилам, и (как мне кажется) многие солнышкинские одноклассницы сильно уступали ей и по красоте, и по интеллекту, и по «ценным внутренним качествам». Но у меня и у шестого класса совершенно разные точки зрения.

В понедельник, 25 декабря, когда всех ребят отпустили пораньше, чтобы они могли бежать помогать маме готовиться к Новому году, Солнышкина оставили после уроков. Учительница по русскому велела ему остаться, сказав, чтобы он не выходил, пока не сделает домашнее задание. Мол, хоть один раз она хочет быть уверенной, что он сделает то, что задают на дом. И теперь Даня сидел над морфологическим разбором и думал. Как ни странно, он действительно думал над морфологическим разбором, а именно: зачем он нужен, черт возьми? Вскоре он решил, что нет глупее занятия, чем думать над вопросами, не предполагающими ответа. Он разобрал слова пугающими, и колючке, и замерзающей и стал считать сердечки, нарисованные на парте. Их было 14. Солнышкин нарисовал карандашом еще одно – и почувствовал себя счастливым. Он снова, уже в который раз, задумался о магии числа «15», и вскоре стал засыпать. Внезапно кто-то стукнул его по затылку. «Я вижу, ты собрался ночевать здесь, – усмехнулся рыжий Саня, который все это время тоже производил морфологический разбор, а теперь, видно, собирался уходить. – Ну, валяй. Сладких снов».

Саня с достоинством удалился, а Солнышкин остался, удивляясь, почему это рыжий все то время, что они здесь сидели, его игнорировал. Наверное, он был слишком сильно озабочен проблемой пугающих замерзающих колючек. Класс опустел, и Даня принялся опять размышлять о числе «15», и о его влиянии на формирование искусства назаборной живописи в XX веке, и… Кто-то еще был в классе. Только что появился. Солнышкин медленно повернул голову влево. Слева прямо на парте сидел серый кролик в новогоднем колпаке набекрень. «Привет», – вежливо сказал Даня. «Привет, Солнышко, – улыбаясь сказал кролик. – Скоро Новый год, – добавил он, – мечты сбываются». Кролик загадочно прищурился и исчез. Будто и не было никакого новогоднего кролика! Солнышкин не стал удивляться, и размышлять о числе «15» он тоже больше не стал. Он собрал портфель и пошел в раздевалку. Надевая куртку и шапку, Даня решил, что можно все-таки немножко поудивляться. Вот он и удивлялся, застегивая куртку, пока вдруг не почувствовал, что на нем кто-то повис. «Отгадай: кто?!» – победоносно воскликнул этот кто-то. «Сончик!» – обрадовался Даня. «Угадал», – огорчилась Соня, опустив руки. «Я тебя ждала-ждала, а ты все не шел, и этот ваш рыжий надо мной смеялся, что я тебя жду, и сказал, что ты там спать собираешься, я и собралась уходить, я же не знала, что он врет, а когда ты наконец пришел…» – жаловалась девочка, взяв Солнышкина за руку. «Я его поколочу, Саню этого», – твердо пообещал Даня, когда они с Сончиком шли по улице домой. Они жили в одном доме, только Соня, в отличие от Солнышкина, жила в коммунальной квартире вместе с тетей. «Шутишь ты все, – засмеялась Соня, – ты никогда никого не бьешь, даже Вовку гадкого». «Верно, – подумал Даня, – даже Вовку». «А знаешь что? – после некоторых раздумий сказал Солнышкин, – пошли ко мне в гости. Я тебе с уроками помогу. И к тому же у нас пирожные есть. Эклеры».

Соня с восторгом согласилась. Во-первых, уроки, во-вторых, эклеры, в третьих, тетя ее все равно не хватится, а в-четвертых… а в-четвертых, не каждый же день можно провести время вместе со своим любимым юношей…

«Ты пока проходи в мою комнату, – сказал Даня, помогая Сончику снять куртку, – а я пойду попрошу разрешения у няни и возьму эклеры».

Солнышкин отправился на кухню. Няня разрешила ему взять пирожные, но почему-то решила сначала их подогреть в микроволновке. «Чтобы ты не простудился», – объяснила она ему. Теперь Даня сидел и ждал, наблюдая крутящиеся в печи эклеры. Он размышлял. Не о числе «15». Он думал, что, несмотря ни на что, он все же несчастен. И вряд ли будет счастлив. По крайней мере здесь. Может, нужно уехать в другой город? И прихватить с собой Соню? Нет. Его все равно никто не полюбит. Кроме Сончика, конечно.

Микроволновка запищала. Даня встал со стула, достал пирожные и направился к себе в комнату, надеясь порадовать Соню. Ну конечно, она порадуется. Она же… Солнышкин открыл дверь и вошел. Сони не было.

– Эй, вылезай, я принес вкусное! – сказал Даня. Где это видано, чтобы от пирожных прятались? Но Сони просто не было здесь. Не было. И она не могла уйти – он бы услышал. Взгляд Солнышкина упал на открытую книгу, лежащую в кресле. Это была его любимая книга – «Хроники Нарнии», он ее перечитывал сейчас второй раз. Даня положил пирожные на столик около кресла и взял в руки книгу. Она была открыта на картинке, где были нарисованы заснеженные поля Нарнии, река и плотина мистера Бобра. Внезапно он увидел, что по направлению к нему на картинке что-то движется. Что-то подошло, вернее, подбежало к краю картинки – и оказалось кроликом. В новогоднем колпаке набекрень. Кролик улыбнулся. «Давай лапу, – сказал он, – и прыгай сюда, к нам». Настоящая серая пушистая лапа появилась из картинки. «Не беспокойся, Соня уже здесь», – сказал кролик. Даня протянул руку – и оказался в действительно своем мире. Книга захлопнулась. Вряд ли они вернутся.

Катя РАБЕЙ,
8-й класс

Святочные рассказы, волшебные и страшные истории, начиная с девятнадцатого века, всегда сопровождают Рождество.

Традицию размещения святочных рассказов в журналах и газетах впервые ввел Чарлз Диккенс. В его рождественских рассказах всегда присутствовали, так или иначе, две темы – семейного уюта и детства.

Традиция быстро прижилась в Европе и России. Многим известны рождественские сказки Николая Лескова («Зверь», «Неразменный рубль» и другие), который в течение нескольких лет публиковал святочные рассказы именно 25 декабря. Позднее из них составился сборник.

Были такие рассказы и у Федора Достоевского, и Леонида Андреева («Ангелочек»), и Александра Куприна («Тапер»), и у Антона Чехова («Ванька»), и многих других известных классиков русской литературы.

После революции эта традиция прервалась и только в последние годы она снова восстанавливается и многие детские писатели снова стали печатать чудесные рождественские истории и святочные рассказы. Один из таких рассказов а «Саночки» предлагаю сегодня, в день святого Рождества, желая всем тепла, семейного уюта и хоть чуть-чуть, хоть маленького чуда.

У входа в детский сад стояло много саночек. Родители привозили и увозили на них детей. И только у Тани не было саночек.

Таня, брат Илья и мама жили бедно, даже на саночки денег не хватало. Мама от темна до темна была на работе, и Таню отводил в садик и приводил Илья.

В выходные брат с сестрой катались с ледяной горки на картонке от коробки; а так хотелось покататься на лёгких алюминиевых саночках!..

В вечер под Рождество Илья, как всегда, пришёл забирать Таню. Таня захныкала:
—Я устала, не могу идти…
—Что же мне тебя на руках нести? — рассердился Илья.— Большая уже, тяжёлая.

—Вот если бы у нас были саночки… — готовилась заплакать Таня.
—Если бы да кабы да во рту росли грибы,— сказал Илья.— Чудес не бывает. Пошли, Танюша, пешком.

Только вышли они в проход между домами и бетонной оградой, как их осветила фарами небольшая остроносая машина-фургон. Машина остановилась, из кабины выпрыгнул бородатый дядя и сказал:
—Вот вы-то мне и нужны!

Илья с Таней испуганно переглянулись. А бородатый дядя спросил:
—Почему все разъезжаются по домам на саночках, а вы пешком идёте?
—У нас нет саночек,— тихо ответил Илья.
—Ха-ха! Я так и подумал! — почему-то обрадовался бородатый дядя и потёр руки.— Сейчас будет фокус-покус.

Он залез в фургон и выпрыгнул оттуда с саночками в руках.
—Это вам подарок. Держите! — Широко улыбаясь, он протянул детям санки.— Я продавец санок. Сегодня у меня радость: я распродал целый фургон санок, а вот эти, последние, так никто и не купил. Я было подосадовал. А потом подумал, что моя радость станет ещё больше, если я подарю эти саночки первому встречному мальчику или девочке, у которых нет саночек. И вот я увидел вас… Берите же саночки!

Саночки были лёгкие, алюминиевые. И хорошо, что они были без спинки — можно съезжать с горки лёжа.
—Спасибо, дяденька! — вместе произнесли Илья и Таня.
—Это вам спасибо — вы помогли мне удвоить мою радость.

—Дяденька, а вы не Дед Мороз? — осмелев, спросила Таня.
—Нет, конечно. Я вообще ещё не дед… Но мешочек кое с чем у меня есть! — Он подмигнул.— Подождите-ка минутку.

Он открыл дверцу кабины и вытащил оттуда пакет.
—Держите. Это апельсины. А это… — он сдёрнул висевшую над рулём куколку,— это тебе.
Он вручил куколку Тане, и Таня прижала куколку к груди.

А чудесный дядя, весело насвистывая, сел в кабину, помигал Илье и Тане фарами, приветственно посигналил и покатил потихоньку дальше.
Илья с Таней долго смотрели вслед остроносому фургону, потом повернулись друг к другу и засмеялись.

—Ой, это всё правда? — спохватилась Таня.
—Правда, Танечка, правда! Вот же они, саночки, с верёвочкой даже. Садись скорей!.. Вот и пакет с апельсинами, держи. Вот и куколка у тебя в руках на тебя глядит…

Побежал Илья; побежали за ним лёгонькие саночки. Радовались большие тёмные деревья, радовались светящиеся окна домов, радовались звёздочки на небе. Приближалось Рождество Христово.

Тина Гай

Рождественские рассказы русских писателей

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *