Михаил Булгаков — о Соловках и чекиздах

В РОМАНЕ «МАСТЕР И МАРГАРИТА» (ЧАСТЬ 1. НИКОГДА НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С НЕЗНАКОМЦАМИ)
— Но, позвольте вас спросить, — после тревожного раздумья спросил заграничный гость,
— как же быть с доказательствами бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять?
— Увы! — С сожалением ответил Берлиоз, — ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования бога быть не может.
— Браво! — Вскричал иностранец, — браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу.
— Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!
— Доказательство Канта, — тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, — также неубедительно.
— И недаром Шиллер говорил, что Кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством.
… Берлиоз говорил, а сам в это время думал: «Но, все-таки, кто же он такой? И почему так хорошо говорит по-русски?»
— Взять бы этого Канта, да за такие доказательства — года на три в Соловки! — cовершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.
— Иван! — cконфузившись, шепнул Берлиоз.
Но предложение отправить Kанта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг.
— Именно, именно, — закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный к Берлиозу, засверкал,
— ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут».
Берлиоз выпучил глаза: «За завтраком… Канту?.. Что это он плетет?» — подумал он.
— Но, — продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к поэту,
— отправить Канта в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!
— А жаль! — oтозвался задира-поэт…
________________________________________________________________
ОТЕЦ МАРГАРИТЫ ПОГИБ В СОЛОВКАХ
У Михаила Булгакова была незавершенный роман с Маргаритой Смирновой. Она прекратила отношения с писателем по ряду весьма веских причин, одна из которых напрямую связана с соловецкой трагедией ХХ века.
«Так в чем же была причина отказа Маргариты от продолжения отношений с человеком, столь близким ей по духу? Ведь их связывали и общие знакомые… Возможно, Маргарита Петровна что-то скрывала, чего-то не договаривала…»
Мужем Маргариты Петровны был высокий номенклатурный работник НКПС. Роман его жены с Булгаковым мог угрожать ему самыми роковыми последствиями. А уж судьба детей, что было для Маргариты Петровны главным, была бы вообще непредсказуема. Но и самого мужа (к слову сказать, глубоко порядочного, доброго человека) Маргарита Петровна боялась до полусмерти. Что ж, такова цена мезальянса.
Девушка из семьи потомственных священников выходит замуж за выходца из крестьян. Заслуги его перед партией были велики. Он устанавливал советскую власть в Волоколамском районе. В Краеведческом музее г. Волоколамска до недавнего времени можно было найти многочисленные материалы об Алексее Смирнове. Тяжелое положение Маргариты Петровны усугублялось еще и тем, что отец ее — священник — был сослан на Соловки, где трагически погиб. О каком продолжении отношений с Булгаковым могла идти речь?»

— Марина Слетова, Никита Владимирский. Батум-Батум (Другая Маргарита). Ч.2. «Независимая Газета Ex libris», № 46, 18.12.2003.
— Воспоминания Смирновой опубликовал журнал «Наше наследие», 1992, №25.
__________________________________________________________
«МОНАШЕСКИЕ» ОРГИИ В КОММУНЕ ЧЕКИСТА БОКИЯ
Дача Глеба Бокия — одного из организаторов и руководителей ГУЛАГа стала прообразом великого бала у сатаны.
Когда бывшие соратники расстреляли Глеба Бокия, некто Н.В. Клименков на допросе 29.09.1938 г. рассказал:
(Клименков работал начальником 2-го отделения спецотдела НКВД под руководством Бокия)
С 1921 года существовала созданная Бокием так называемая «Дачная коммуна», причем ее существование тщательно скрывалось от сотрудников отдела, и знали об этом только приближенные Бокия.
«При первом моем посещении «Дачной коммуны» мне объявили ее порядки, что накануне каждого выходного дня каждый член «коммуны» выезжает на дачу и, приехав туда, обязан выполнять все установленные «батькой Бокием» правила. «Правила» эти сводились к следующему: участники, прибыв под выходной день на дачу, пьянствовали весь выходной день и ночь под следующий рабочий день. Эти пьяные оргии очень часто сопровождались драками, переходящими в общую свалку. Причинами этих драк, как правило, было то, что мужья замечали разврат своих жен с присутствующими здесь же мужчинами, выполняющими «правила батьки Бокия». На даче все время топилась баня. По указанию Бокия после изрядной выпивки партиями направлялись в баню, где открыто занимались групповым половым развратом.
Пьянки, как правило, сопровождались доходящими до дикости хулиганством и издевательством друг над другом: пьяным намазывали половые органы краской, горчицей. Спящих же в пьяном виде часто «хоронили» живыми, однажды решили похоронить, кажется, Филиппова и чуть его не засыпали в яме живого. Все это делалось при поповском облачении, которое специально для «дачи» было привезено из Соловков. Обычно двое-трое наряжались в это поповское платье, и начиналось «пьяное богослужение. Пили ворованный из химической лаборатории спирт, выписываемым якобы для технических надобностей.
На дачу съезжались участники «коммуны» с женами, приглашались посторонние женщины-проститутки. Женщин спаивали допьяна, раздевали их и использовали по очереди, предоставляя преимущество Бокию, к которому помещали этих женщин несколько. Подобный разврат приводил к тому, что на «Дачной коммуне» было несколько самоубийств: Евстафвев (нач. тех. отделения) бросился под поезд. Погиб Майоров, с женой которого сожительствовал Бокий. Застрелился пом. нач. 5-го отделения Баринов…
Показания Клименкова подтвердил член «коммуны» «доктор» Гоппиус:
«Каждый член коммуны обязан за «трапезой» обязательно выпить первые пять стопок водки. Обязательным было также посещение общей бани мужчинами и женщинами. В этом принимали участие все члены коммуны, в том числе и две дочери Бокия. Обязательным было пребывание мужчин и женщин на территории дачи в голом виде…»
Как открылось на следствии — в 30-х, Глеб Бокий в 1921–25 гг. организовал в Кучино «дачную коммуну» под своим руководством

Сюда его приближенные должны были приезжать на выходные вместе с женами, на содержание «коммуны» они вносили 10% месячного заработка. Лица обоего пола обязаны были ходить там голыми, пьянствовать, вместе ходить в баню и устраивать групповые оргии. Над упившимися потешались, «хороня» заживо или имитируя казни. Во всех этих действах участвовали несовершеннолетние дочери Бокия.
Атмосфера чекистской «коммуны» очень напоминала атмосферу Великого Бала у сатаны,
особенно своей пародией на богослужение и христианские похороны с использованием одежд разогнанных и убитых соловецких монахов.
К середине 20-х годов дачные оргии Бокия перестали быть тайной для окружающих
В Кучино жили многие представители литературно-театрального мира. От них Михаил Булгаков и узнал о нравах «коммуны». Законы Великого бала у сатаны явно совпадают с законами «коммуны» Бокия. Спиртом Воланд угощает Маргариту. Устраивают на Великом балу своего рода похороны и мысль о самоубийстве посещает Маргариту там же. Гости Воланда пьяны, а женщины голы, как и на даче у Бокия. И Бегемот мажет горчицей совсем не подходящее — устрицу. Чекисты явно отождествлялись Булгаковым с нечистой силой: «… оргии Бокия и его подчиненных превзошли то, что происходило на рожденном писательской фантазией Великом балу у сатаны».
О сексуальной патологии Глеба Бокия, основателя и шефа Соловков, писали:
— С. Епифанова (Северодвинск) в статье «К 60-летию со дня смерти Михаила Афанасьевича Булгакова. Малоизвестные источники «Мастера и Маргариты»
— Валерий Шамбаров (Государство и революции. — М.: Алгоритм, 2001. 592 с.)
— Иоффе Г. (Белое дело. М, Наука, 1989)
_________________________________

В моем присутствии разыгралась следующая сценка. Горький пришел в СОК (музей Соловецкого Общества краеведения). Среди заключенных служащих музея он неожиданно встретил Юлию Николаевну Данзас. Бывшая фрейлина императрицы, ученая женщина, доктор всеобщей истории Сорбонны, Юлия Николаевна одно время была председательницей отделения Дома Ученых на Таврической улице в Петрограде (после расстрела бывшего председателя этого отделения, академика Лазаревского). Горький, как известно, был патрон и шеф Дома Ученых и так называемой КУБУЧ (комиссии по улучшению быта ученых) и лично хорошо был знаком с Ю. Н. Данзас.
— Юлия Николаевна! Вы здесь?
— Да, я здесь!..
— Какой же у вас срок?
— Я — бессрочная!
Этого не может быть по законам СССР, высший срок – десять лет (в 1929 году, на двенадцатый год революции, еще не было двадцатипятилетнего срока).
— Но у меня на формуляре написано: «бессрочно».
— Не может быть…Принесите формуляр! — обратился он к представителю УРЧ (учетно-распределительная часть). Через четверть часа был принесен формуляр. На нем крупными буквами было написано и подчеркнуты, «бессрочно». Это недоразумение, — смущается Горький, — я выясню!.. Он записывает себе что-то в записную книжку, пожимает руку, обещает помощь. А на другой день, то-есть когда Горький еще не успел уехать, Ю. Н. Данзас была срочно «изъята» из «СОК» и отправлена на штрафной остров «Анзер» прачкой. В порядке обследования различных учреждении, Горький, пришел, наконец, и в «Колонию для правонарушителей младших возрастов», удивился, что здесь — дети. Он беседовал с ними несколько часов до позднего вечера. На другой день я спросил ребят, питомцев колонии, как им понравился Горький «Горький! О, он «наш», «свой в доску»! .. Он рассказал нам о себе, что и он был, как мы, беспризорным…воровал яблоки… Он просил нас рассказать о себе, хорошо ли нам здесь, не обижали ли нас на работах…Мы сначала боялись жаловаться, думали, что он «лягавый», что он на нас донесет, но он и фамилий наших не спрашивал и не смотрел на того, кто говорит, а только все записывал себе в книжку… Ну, мы и начали… Все рассказали! И как нас в снег зарывали, и как на лед на ночь зимой ставили, и как мучили, и какие нормы лесозаготовок давали, показали ребята саморубы и пальцы свои отрубленные…
— И про «Секирку», и про «Анзер» (штрафные места) рассказали, и про карцерна «Секирке», где мы месяцами на жердочке сидели… Ну, одним словом, все рассказали!.. Заплакал Горький-то! Обещал про все пропечатать, а нас освободить! Вот это так «дружок»! Свой, свой в доску, — потому и понимает!.. Целые дни среди ребят только и было разговора, что про Горького. Восторженно горели детские глаза, дрожали детские голоса, в них слышались слезы умиления, надежды, благодарности! Мы работники колонии, молчали. Но и мы «недоверчиво надеялись», вопреки здравому смыслу, что, может быть, Горький чем-нибудь поможет.Прошло несколько времени. Пришли газеты. В «Известняк» напечатана огромная статья Максима Горького: «Соловки». В этой статье он дал восторженную оценку ГПУ и его детищу — «Соловецкому исправительно-трудовому концлагерю» — Соловкам. Газету прочли и воспитанники колонии. И я спросил их:
— «Ну, как вам статья Горького?» — то услышал:
— Тьфу‚ хуже лягавого!.. В душу нашу влез и налевал. У них, у беспризорных, детишек была все-таки какая-то своя «воровская» этика! Не мы, интеллигенты, осудили Горького. Его осудили несчастные дети социальных подонков, дети из «Дна», «сии малые», которые сначала так доверчиво к нему потянулись, может быть, в первый раз в жизни поверили в возможность какого-то намека на социальную справедливость в стране Советов. Беспощаден их приговор Горькому. Яркий пример и поучительный пример того, к чему приводит человека духовное принятие большевизма.
Проф. Соловецкий.

Соловки — русская Голгофа

(фото автора)
Соловецкие острова… Сгусток отчаяния, боли, раскаянья, благоговения перед красотой мира.
Над этими островами витает столько нереализованных надежд, недожитых судеб, что они не могли не сложить над Соловками земными свой воздушный Город – его я вижу целыми днями; вечером он засыпает, точнее, погружается в призрачную белую ночь, ведь солнце почти не исчезает с неба.
Неправдоподобно красивые тревожные закаты и перебивающие их – оттого, что боль ночью становится острее, — нетерпеливые рассветы. Ночью приходят воспоминания -приходят ко всем, неважно, есть у тебя тело или нет, и обитатели воздушного города тянутся к тому, что не долюбили здесь, на земле.
Алый, жаркий янтарный, багровый, лилово- или нежно-розовый, карминный – цвета этой невоплотившейся любви, бурных страстных ночей, прожитых только в воображении; первого поцелуя, осуществившегося только в мечтах, первого прикосновения, последнего слияния…
Днем же город безмятежно-бел. Я смотрю на жемчужные сияющие его башенки, нежно-голубые озера и реки, бирюзовые улицы, озера, покрытые рябью невесомых пёрышек-волн, стройные храмы, слепленные Господом Богом из белых облаков, имеющих тысячи оттенков, – и думаю: недобровольные соловчане обрели в этом городе покой.
В ясный день линии горизонта не видно – кажется, что и море, и небесный северный Иерусалим — единое целое. Они перетекают друг в друга. Когда идет дождь, его пелена скрывает от наших глаз ослепительно белый воздушный город, будто стыдно нашим высоким братьям за наши суетные телодвижения перед Вечностью, вот и закрывает лицо небесный Иерусалим. Плачет. А потом прощает нас – и снова мы видим его улицы, озера, храмы, часовенки.
И еще: те, кто был на Соловках, не могли не заметить, что над каждым из островов свой город из облаков. Есть город Анзер с его Голгофой. Есть город Зайчики – над двумя Заяцкими островами: над Малым Заяцким витают наверняка и тени шестидесяти сектантов, умерших от голода и холода, но не пожелавших поставить свои подписи под антихристовыми бумагами; над Большим – множество душ самых далеких наших предков, пытающихся с помощью лабиринтов соединить земной и небесный миры. Есть и город Муксалма, и – самый большой белоснежный город – над собственно Соловецким островом, самым большим из островов архипелага. В нем больше всего храмов – ведь сотни погибших священнослужителей позаботились о его создании.
И закаты над ним самые тревожные. А как иначе? Представьте хотя бы одну из сотен страшных апокалиптических картин – картину уничтожения древнего монастырского кладбища, когда все кресты были выворочены, снесены, выдраны, выцарапаны бульдозерами из земли и огромной кучей высотой сорок метров возвышались на одном из мысов, неподалёку от кремля, а потом кресты эти жгли – и три дня над островом поднималось багрово-черное пламя.
Отсвет этого пламени и сегодня падает вечерами на миленькую круглую деревянную беседку на берегу Бухты Благополучия. Войдите в эту беседку, как вошла я. Только будьте осторожнее – в качестве ступени, широкой, полированного розоватого гранита, — перевёрнутая могильная плита. Чья-то скорбь. Попираемая ногами. Плита перевёрнута лицом вниз – а и не перевёрнута была бы, всё равно надпись наверняка сбита, стёрта иванами родства не помнящими и креста не имеющими, а потому сраму не имущими.
На Анзере, много не доходя до Голгофы, рядом с полуразрушенной церковкой Свято-Троицкого скита, около барака, где содержались когда-то священнослужители всех вероисповеданий и «мамки», родившие на соловецкой каторге, мы нашли почти такую же плиту, полувросшую в землю. Надпись в центре старательно уничтожена. По краям кое-что сохранилось – кажется, это та самая плита, которую установили в апокалиптическое время поляки католическим священникам.
…Вошли в церковку. Иконостаса нет. Несколько икон на оббитой стене. Вместо пола какой-то незавершенный помост. С бесконечной благодарностью Богу восприняла сообщение экскурсовода о том, что отец Тихон служит в этой церкви. А потом, когда все ушли, постояла в тишине. Зажгла свечу. Помолилась. Слезы потекли сами. И одна мысль, одна боль – простите нас… Господи, прости нас…
Много написано об очищении страданием. Соловецкие каторжане прошли это очищение.
Его не прошли и долго еще не пройдут сегодняшние земные Соловки. Остров уничтоженных улик. Снесённых крестов. Осквернённых и оскверняемых равнодушием туристов храмов.
Когда я увидела на картине заезжего художника, подарившего свои полотна скиту на Муксолме, где Иринарх сорок лет строил дамбу (и вот века прошли, а я бреду по ней, попадая в следы умерших давно чекистов и монахов, философов и крестьян, воров и проституток, актёров и епископов – все они давно стали соловецкой землёй), – когда я увидела на картине чудовищную яркую красную звезду над монастырскими стенами – звезду вместо креста – все её пять острых лучей пронзили мне сердце. Оно и сейчас истекает алой кровью цвета этих преступных лучей.
…Внутри Преображенского собора – трехэтажные нары. Их, а не роскошный иконостас вижу я, входя в белые стены. Отреставрировать стены можно. Отреставрировать израненное нами пространство и время – нет.
Мы – те, кто сегодня приезжает на Соловки, движимый неясным зовом сердца, — лимфоциты, призванные Богом, чтобы рана начала затягиваться, хоть немного…
Больно земле.
Больно небу — оттого, что люди ничему не научились. Хотя им дан был здесь, на этой суровой земле, понятный и прозрачный алфавит. Например, гора Голгофа – даже размеры её те же, что у библейской Голгофы, о чем говорят верующие. И назначение оказалось тем же. Но – не имеющий ушей – не слышит. Как не видит не имеющий глаз.
Соловецкий монах Иов, опальный духовник Петра 1 , поставивший на Голгофе первую деревянную церковь, не случайно же принял великую схиму под редчайшим для иноков именем Иисус (в честь Иисуса Навина). Голгофский скит стал местом многотысячного распятия – вершилось оно на том самом месте, где примерно за сто лет до этого – в тридцатые годы Х1Х века – была поставлена каменная Распятская церковь. Вон сколько предупреждений! Имеющий уши да…
Во время экскурсии по монастырю девочка-экскурсовод с лицом прилежной отличницы
на вопрос о том, где похоронены погибшие от эпидемии тифа заключённые, ответила с улыбочкой:
— Мы на кладбище живём. У нас говорят, что студентам истфака никакой тиф не страшен.
Кое-кто из слушателей улыбнулся в ответ – и разговор плавно перетек в выяснение сроков жизни тифозной палочки.
Смелая студентка истфака! А мне вот страшно стало, когда я её слушала. В первый миг – растерянность в душе какая-то и бессилие: неужели гибель тысяч только повод для улыбочки?! Потом – отчаяние: вот одна из тех, кто будет писать и переписывать в очередной раз в угоду кому надо нашу историю.
Говорят, кости погибших (исчисляют этих погибших и тысячами, и сотнями тысяч — неудивительно, что точных цифр нет, это в традициях бывшего СССР) были вырыты, размельчены, выброшены в море, чтобы не случилось повторения Катыни. Но равно возможно и другое: все оставлено как есть — чего бояться, если могил нет, ведь во рвах зарывали, как падаль; в лесу землёй закидывали; в море сбрасывали? Нет могил – нет мёртвых.
Не повезло соловецким зэкам! При жизни над ними измывались, после смерти на них наживаются. Отвези, просим местного владельца мотоцикла, на Секирную гору. До Секирки километров десять. Хотели поклониться памяти тех, кто в её штрафном изоляторе сгинул. Сколько заплатите, спрашивает. Ну, отвечаем, рублей двести. В ответ презрительное фырканье и негодование:
— Я и за пятьсот не поеду!
Да бог с ними, с этими корыстолюбивыми шофёрами; с поверхностными, не любящими свое дело экскурсоводами – слава небу, не все такие; с девочками-подростками, которые целыми днями бродят меж группками туристов и просят недорого купить у них непонятно что – какую-то за пять минут сотворённую картиночку, где якобы котик смотрит на якобы Соловки. Со всеми Бог…
По соловецким островам надо бродить неспешно, вглядываясь в каждый камень и каждую травинку.
Можно тихим вечером погулять вокруг монастырских стен, послушать, как поют камни. Это трудно описать словами.
Можно побродить по болотцам вокруг поселка и найти прошлогоднюю ягодку клюквы – такая сладкая!
Можно заснуть на берегу Белого моря, потому что прошел девять километров пешком до дамбы, устал – жарко! – и увидеть во сне такие реальные, чистые, святые картины, что просыпаешься вдруг обновленным и знаешь, как жить дальше, и веришь в небесный Иерусалим, даже если ты закоренелый скептик.
Можно пойти в Филиппову пустынь, посидеть на берегу тихого-тихого озерка, попить воды из святого колодца – такая она вкусная! На незабудки поглядеть. И почувствовать, что ты весь – душа. Что тебе – счастливо. Что Христос и правда на Соловках ближе.
опубликован в журнале «Точка зрения»

Секирная гора на Соловках

Самым высоким местом на Большом Соловецком острове является Секирная гора. Её высота 73,5 метра. В ясную погоду с неё открывается чудесный вид на северную сторону Большого Соловецкого острова.

Историки утверждают, что первые жители Соловков иноки Савватий и Герман, прибывшие на остров с Валаама в 1429 году, поселились именно здесь.

Почему же гора называется Секирной?
Большинство людей даже не задумываются: конечно, мол, потому что в 20-30-е годы прошлого века здесь находился штрафной изолятор.
Но это не так, однако: Секирной гора звалась задолго до тех печальных лет.
И другое её название – Чудова гора.

Одна из версий происхождения названия начертана на камне у подножия горы:
«На Чудову гору вход женскому полу возбранён по тому случаю, когда Преподобный Савватий и Герман жили на сем месте, рыболовы прлживая летом с женами под горою оскорбляли Преподобных, чтобы изгнать их из Острова. Перст Божий явил чудо. Ангелы в виде двух светозарных юношей изгнали рыболова жену прутьями из Горы: на крик ея пришел Препод. Савватий, коему жена сказала, что Ангелы, изгоняя её, говорили: Сей остров предназначен Богом для Иноков. Это чудо заставило рыболовов оставить Остров и благоговеть к Преподобным. А женский пол не бывает на этой горе по таинственному страху Л.А. 1857».

С тех пор, дескать, и прозвали гору: одни – Чудовой, другие – Секирной.
Кстати, скептики предполагают, что это вовсе не ангелы женщину высекли, а сами иноки. Тем не менее, в течение продолжительного времени женщинам на гору нельзя было подниматься.

Есть и другая версия, почему эта гора зовётся Секирной, она намного прозаичнее: просто-напросто на горе рубили лес для строительства — секли секирой.

Экскурсия на Секирную гору состоялась в последний день нашего пребывания на Соловках, и выдался этот день ясным, солнечным.

От Гостевого дома до Секирки всего 11 километров, но автобус шёл почти час: уж больно плохая туда дорога.
Приятно удивил водитель нашего автобуса, он ни за что не хотел брать девушку, которой не хватило места, и она согласна была ехать стоя. Наотрез отказался – нельзя, мол, по правилам безопасности.
Пришлось организаторам вызывать ещё один, в который пересели ещё несколько человек из другого автобуса – может быть, им тоже места не хватило?..

Дорога вилась по лесу — густому, красивому. Но снимать во время езды никакой возможности не было…
Наконец автобусы остановились у подножия горы, и мы стали подниматься наверх по пологой тропинке…

А можно было и по такой подняться.

На горе в XIX веке был основан Свято-Вознесенский скит. Вот он показан на карте, как и весь наш экскурсионный путь.

Валунная баня, указанная на карте под номером 3.

Небольшое картофельное поле…

Остановились у стендов, рассказывающих об истории Секирной горы, печально известной современникам, прежде всего, своим штрафным изолятором, который существовал здесь в «лагерные годы». Очевидцы рассказывают, что это была тюрьма в тюрьме с невыносимыми для людей условиями проживания. И мало кто выбирался отсюда живым.

Подробности выживания здесь проштрафившихся заключённых рассказывать не буду — в интернете множество эмоциональных историй.
Потому что без эмоций пересказывать невозможно…

Свято-Вознесенский скит получил официальный статус в 1861 году с возведением Воскресенской церкви.
Позже при церкви было построено деревянное двухэтажное здание для братии и паломников, которые занимались земледелием и огородничеством.

В 1992 году в скиту возобновилась религиозная жизнь.

В боковом приделе храма открылся музей штрафного изолятора.
Рядом стоит Поклонный крест в честь новомучеников соловецких.

Одноглавая церковь на вершине горы была построена по проекту архангельского архитектора А.П. Шахларева.

Церковь уникальна тем, что над её куполом установлен маяк.
Первоначально источником его света служили керосиновые лампы, освещавшие пространство в 49 километров.

В 1904 году, когда на маяке были установлены линзы Френеля, а лампы были заменены на электрические, дальность светового луча значительно увеличилась, — до 60 километров.

Перед церковью обзорная площадка, с которой открывается вид на остров до самого Белого моря…

Фото Алексея

Здесь можно посидеть и подумать…
А потом спуститься вниз по деревянной лестнице, насчитывающей, как говорят, 294 ступеньки…

Ребятишки считали, подтвердили…

Фото Алексея.

А внизу, у подножия лестницы, ещё один поклонный крест — тем, кто погиб в неимоверных муках, сброшенный связанным по рукам и ногам сверху — по этим (не совсем этим, эти были восстановлены недавно) ступеням…

Вот такая была у нас история экскурсия…
Потом мы пошли к автобусу, чтобы поехать на нём в Ботанический сад, о нём я вам уже рассказывала.

Всё о Соловках .

Секирная гора на соловках

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *