Цитадель

Я несколько раз пыталась написать что-то об этой книге. Но, на мой взгляд, писать здесь ничего не надо, потому что надо читать.
Эта книга не только о врачах и медицине, эта книга о характере, принципах и обществе. Куда без него- высшего общества. Столько было уже написано об этом, но Кронин сумел удивить… Сумел увлечь, заставить переживать. И настолько всё правдиво, настолько реалистично, и чёрт возьми, ничего не изменилось с тех пор… Система по-прежнему многих губит. И будь то Англия начала ХХ века, или другая какая-то страна, система несовершенна. И сейчас, наблюдая медицину изнутри, я могу с уверенностью сказать- медицина несовершенна! Я вглядываюсь в лица молодых докторов. Не во многих я узнаю Эндрю. Ещё больше уходят из медицины в самом начале своей карьеры.
Признаться, я ожидала что-то типа «Ионыча» на английский манер. Дальше фантазировала себе «Холодное сердце» Гауфа. Но Кронин мастер. Он сумел из повседневной жизни (а такое ведь встречается часто и даже чаще, чем хотелось) сделать шедевр, от которого невозможно было оторваться. И главное- всё очень жизненно!!! Здесь всё — и чувства, и быт и философия. А ещё дружба. И эта тонкая грань- истинная дружба и дружба «нужная» — ведь у меня всё схвачено, за всё заплачено… И как успех может вскружить голову (я по-прежнему во всём виню несовершенство системы), потому что складывалась бы у Эндрю с самого начала нормальная практика, многих ошибок можно было бы избежать. А этот комизм – с измерением бинтов! Вам смешно было об этом читать- а мне грустно, потому что это невозможно- врача, желающего работать заставляют писать отчёт о бинтах. Сейчас пришла в голову мысль- а не по Кронину ли (вернее не по его описанию медицины Англии начала ХХ века) у нас сейчас работает система здравоохранения? Что-то очень похоже…
Что сказать о героях… На протяжении повествования, к Эндрю менялось отношение. От очарования до разочарования и где-то ненависти. Я не буду писать дальше. Боюсь, что пропадёт загадка самой книги. Уж лучше прочтите, потому что это, как я повторюсь ещё раз, это надо читать. Хотя бы из-за чудесного языка Кронина, если уж далеки от медицинских вопросов. И тут невольно я вспомнила недавно прочитанное «Дело, которому ты служишь». И, конечно же, начала сравнивать. Такой же молодой доктор в начале своей карьеры. Но всё по-другому. Кронин наверное более реалистичен, можно так сказать. А может они просто разные сами по себе эти два молодых врача — Эндрю Мэнсон и Володя Устименко. У них общее одно — одержимость медициной, желание лечить, они оба нашли своё призвание сразу и оба — потрясающие специалисты в своём деле. Но обстоятельства, в которые попадают эти молодые врачи — разные, да и страны разные и система здравоохранения тоже разная и несовершенная что в одной стране, что в другой. А систему тоже делают люди, не сама по себе она возникает.
Одно меня мучает- это реанимация младенца с asphyxia pallida. Я не думаю, что такое возможно, поэтому всё-таки поспрашиваю своих неонатологов-реаниматологов, возможно ли такое на самом деле, да ещё не имея специальной аппаратуры, да ещё по прошествии некоторого времени… Это единственный момент, который заставил меня усомниться. Но не хотелось, что бы это событие закончилось как-то иначе. Просто многое в романе задело. И это произведение мне очень близко.
ЗЫ.
Только сейчас получила ответ от начмеда, что реанимация младенца ВОЗМОЖНА, потому, что у новорожденных детей способностей к стрессам и выживанию больше!

12 3 4 5 6 7 …141

Антуан де Сент-Экзюпери

Цитадель

…Хочу закончить свою книгу. Вот и все. Я меняю себя на нее. Мне кажется, что она вцепилась в меня, как якорь. В вечности меня спросят; «Как ты обошелся со своими дарованиями, что сделал для людей?» Поскольку я не погиб на войне, меняю себя не на войну, а на нечто другое. Кто поможет мне в этом, тот мой друг… Мне ничего не нужно. Ни денег, ни удовольствий, ни общества друзей. Мне жизненно необходим покой. Я не преследую никакой корыстной цели. Не нуждаюсь в одобрении. Я теперь в добром согласии с самим собой. Книга выйдет в свет, когда я умру, потому что мне никогда не довести ее до конца. У меня семьсот страниц. Если бы я просто разрабатывал эти семь сотен страниц горной породы, как для простой статьи, мне и то понадобилось бы десять лет, чтобы довести дело до завершения. Буду работать не мудря, покуда хватит сил. Ничем другим на свете я заниматься не стану. Сам по себе я не имею больше никакого значения и не представляю себе, в какие еще раздоры меня можно втянуть. Я чувствую, что мне угрожают, что я уязвим что время мое ограничено; я хочу завершить свое дерево. Гийоме погиб, я хочу поскорей завершить свое дерево. Хочу поскорей стать чем-то иным, не тем, что я сейчас. Я потерял интерес к самому себе. Мои зубы, печень и прочее — все это трухляво и само по себе не представляет никакой ценности. К тому времени, когда придет пора умирать, я хочу превратиться в нечто иное. Быть может, все это банально. Меня не уязвляет, что кому-нибудь это покажется банальным. Быть может, я обольщаюсь насчет своей книги; быть может, это будет всего лишь толстенный посредственный том, мне совершенно все равно — ведь это лучшее из того, чем я могу стать. Я должен найти это лучшее. Лучшее, чем умереть на войне.

…Будь смерть лучшим, на что я теперь способен, — я готов умереть. Но я ощущаю в себе призвание к тому, что кажется мне еще лучше… Теперь я на всех смотрю с точки зрения своего труда и людей делю на тех, кто за меня и против меня. Благодаря войне, а потом и благодаря Гийоме я понял, что рано или поздно умру. Речь идет уже не об абстрактной поэтической смерти, которую ж считаем сентиментальным приключением и призываем в несчастьях. Ничего подобного. Я имею в виду не ту смерть, которую воображает себе шестнадцатилетний юнец, «уставший от жизни». Нет, я говорю о смерти мужчины. О смерти всерьез. О жизни, которая прожита…

АНТУАН ДЕ СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ

Из письма г-же Н. Перевод Е. В. Баевской

…Ибо слишком часто я видел жалость, которая заблуждается. Но нас поставили над людьми, мы не вправе тратить себя на то, чем можно пренебречь, мы должны смотреть в глубь человеческого сердца. Я отказываю в сочувствии ранам, выставленным напоказ, которые трогают сердобольных женщин, отказываю умирающим и мертвым. И знаю почему.

Были времена в моей юности, когда я жалел гноящихся нищих. Я нанимал им целителей, покупал притирания и мази. Караваны везли ко мне золотой бальзам далекого острова для заживления язв. Но я увидел, мои нищие расковыривают свои болячки, смачивают их навозной жижей, — садовник так унавоживает землю, выпрашивая у нее багряный цветок, — и понял: смрад и зловоние — сокровища попрошаек. Они гордились друг перед другом своими язвами, бахвалились дневным подаянием, и тот, кому досталось больше других, возвышался в собственных глазах как верховный жрец при самой прекрасной из кумирен. Только из тщеславия приходили мои нищие к моему целителю, предвкушая, как поразит его обилие их зловонных язв. Защищая место под солнцем, они трясли изъязвленными обрубками, попечение о себе почитали почестями, примочки — поклонением. Но, выздоровев, ощущали себя ненужными, не питая собой болезнь, — бесполезными, и во что бы то ни стало стремились вернуть себе свои язвы. И, вновь сочась гноем, самодовольные и никчемные, выстраивались они с плошками вдоль караванных дорог, обирая путников во имя своего зловонного бога.

Во времена моей юности я сочувствовал смертникам. Мне казалось, осужденный мною на смерть в пустыне угасает, изнемогая от безнадежного одиночества. Тогда я не знал, что в смертный час нет одиночества. Не знал и о снисходительности умирающих. Хотя видел, как себялюбец или скупец, прежде громко бранившийся из-за каждого гроша, собирает в последний час домочадцев и с безразличием справедливости оделяет, как детей побрякушками, нажитым добром. Видел, как трус, который прежде при малейшей опасности истошно звал на помощь, получив смертельную рану, молчит, заботясь не о себе — о товарищах. Мы с восхищением говорим: «Какое самоотвержение!» Но в нем я заметил и затаенное небреженье. Я понял, почему умирающий от жажды отдал последний глоток соседу, а умирающий с голоду отказался от корки хлеба. Они успели забыть, что значит жаждать, и в царственном забвении отстранили от себя кость, в которую вгрызутся другие.

Я видел женщин, они плакали о погибших. Они плакали, потому что мы слишком много врали. Ты же знаешь, как возвращаются с войны уцелевшие, сколько они занимают места, как громко похваляются подвигами, какой ужасной изображают смерть. Еще бы! Они тоже могли не вернуться. Но вернулись и гибелью товарищей устрашают теперь всех вокруг. В юности и я любил окружать себя ореолом сабельных ударов, от которых погибли мои друзья. Я приходил с войны, потрясая безысходным отчаянием тех, кого разлучили с жизнью. Но правду о себе смерть открывает только своим избранникам; рот их полон крови, они зажимают распоротый живот и знают: умереть не страшно. Собственное тело для них — инструмент, он пришел в негодность, сломался, стал бесполезным, и, значит, настало время его отбросить. Испорченный, ни на что не годный инструмент. Когда телу хочется пить, умирающий видит: тело томится жаждой, и рад избавиться от тела. Еда, одежда, удовольствия не нужны тому, для кого и тело — незначащая часть обширного имения, вроде осла на привязи во дворе.

А потом наступает агония: прилив, отлив — волны памяти бередят сознание, омывают пережитым, вздымаются, опадают, приносят и уносят камешки воспоминаний, звучащие раковины голосов, дотянулись, раскачали сердце, и, словно нити водорослей, ожили сердечные привязанности. Но равноденствие уже приготовило последний отлив, пустеет сердце, и волна пережитого отходит к Господу.

Все, кто живы, — я знаю, — боятся смерти. Они заранее напуганы предстоящей встречей. И поверьте, ни разу не видел, чтобы умереть боялся умирающий.

Так за что же мне жалеть их? О чем плакать у их изголовья? Мне известно и преимущество мертвых. Как легка была кончина той пленницы. Ее смерть стала для меня откровением в мои шестнадцать лет. Когда ее принесли, она уже умирала, кашляла в платок и, как загнанная газель, прерывисто, часто дышала. Но не смерть занимала ее, ей хотелось одного — улыбнуться. Улыбка реяла возле ее губ, как ветерок над водой, мановение мечты, белоснежная лебедь. День ото дня улыбка становилась все явственней, все драгоценней, и все труднее становилось удерживать ее, пока однажды лебедь не улетела в небо, оставив след на воде — розовую полоску губ.

Сент экзюпери цитадель

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *