Вопрос 1. Слово как единица языка. Лексическое значение слова, его структура. Типы лексического значения слова. Полисемия. Семантическая структура многозначного слова.

Слово, важнейшая структурно-семантическая единица языка, служащая для наименования предметов, процессов, свойств. В структурном отношении С. состоит из морфем, от которых отличается самостоятельностью и свободным воспроизведением в речи, и представляет собой строительный материал для предложения, в отличие от которого не выражает сообщения. С. характеризуется структурной оформленностью (наличие собственного и единого ударения; пограничные звуковые сигналы; невозможность пауз внутри С. и их возможность между словами; непроницаемость, т. е. невозможность включения других С. в его состав, и др.); семантической идиоматичностью (произвольность связи звукового комплекса с определённым значением); автономной номинативной функцией (способность самостоятельно обозначать предметы или явления действительности, с которой связаны воспроизводимость С. в речи, их изолируемость и способность выступать в качестве минимума предложения).

Объединяя в себе лексическое и грамматическое значения, С. принадлежит к определённой части речи, выражает в своём составе все предопределяемые системой данного языка грамматические значения (например, прилагательные рус. языка выражают значения рода, числа, падежа) и в языках со словоизменением представляет собой совокупность всех его грамматических форм. В С. закрепляются результаты познавательной деятельности людей, без С. невозможны не только выражение и передача понятий и представлений, но и самое их формирование. Значение С. выступает как обобщённое отражение обозначаемого им объекта. В значении С. отражается диалектическое соотношение общего и единичного, устойчивого и подвижного. Устойчивость его значения обеспечивает взаимопонимание, подвижность (сдвиги в конкретном значении С.) позволяет использовать С. для наименования новых объектов действительности и является одним из факторов художественного словесного творчества. С подвижностью связана тенденция к многозначности слова. Отношение говорящего к именуемому объекту образует эмоциональный аспект значения С., выражающий чувства, субъективное мнение говорящего. С. образуют в языке определённую систему, которая основывается на грамматических признаках С. (части речи), словообразовательных связях (гнёзда слов) и семантических отношениях.

Научная ценность понятия С. состоит именно в том, что оно объединяет признаки, выделяемые в разных аспектах языкового анализа: звуковом, смысловом, грамматическом. С. выступает основным элементом языка и для его носителей, представляя собой психологическую реальность: хотя люди говорят фразами, они помнят и знают язык прежде всего через С., ибо С. служит средством закрепления в памяти и передачи в речи знаний и опыта людей.

Слово как основная единица языка изучается в различных разделах языкознания.

Так, с фонетической точки зрения рассматривается звуковая оболочка, и выделяются те гласные и согласные звуки, которые составляют слово, определяется слог, на который падает ударение, и т.д.

Лексикология (описательная) точка зрения выясняет всё, что связано со значением слова: уточняет типы значений, определяет сферу употребления слова, стилистическую окраску и т.п. Для лексикологии важным является вопрос о происхождении слова, его семантике, сфере употребления, стилистической принадлежности и т.д. в разные периоды развития языка.

С грамматической точки зрения выявляется принадлежность слова к той или иной части речи, присущие слову грамматические значения и грамматические формы, роль слов в предложении. Все это дополняет лексическое значение слова.

Грамматические и лексические значения тесно между собой связаны, поэтому изменение лексического значения нередко приводит к изменению грамматической характеристики слова. Например, в словосочетании глухой согласный слово глухой (в значении «звук, образуемый только при участии одного шума, без участия голоса») — это имя прилагательное относительное. А в словосочетании глухой голос слово глухой (в значении «приглушенный, неясный») — это имя прилагательное качественное, имеющее степени сравнения, краткую форму. Следовательно, изменение значения повлияло и на морфологическую характеристику слова.

Лекси́ческое значение — соотнесённость звуковой оболочки слова с соответствующими предметами или явлениями объективной действительности. Лексическое значение раскрывает признаки, по которым определяются общие свойства для ряда предметов, действий, явлений, а также устанавливает различия, выделяющие данный предмет, действие, явление. Например, лексическое значение слова жираф определено так: «африканское парнокопытное жвачное животное с очень длинной шеей и длинными ногами», то есть перечисляются те признаки, которые отличают жирафа от других животных.

Значение имеют все слова русского языка. Слово может иметь одно лексическое значение (однозначные слова): синтаксис, тангенс, кепка, потайной и др. Слова, имеющие два, три и более лексических значения, называются многозначными: рукав, теплый. Многозначные слова бывают среди всех самостоятельных частей речи, кроме числительных. Определить конкретное значение многозначного слова можно только в контексте: звезда — на небе зажглись звезды; звезда экрана; морская звезда.

Типы лексических значений слов в русском языке

Сопоставление различных слов и их значений позволяет выделить несколько типов лексических значений слов в русском языке.

1. По способу номинации выделяются прямые и переносные значения слов. Прямое (или основное, главное) значение слова – это такое значение, которое непосредственно соотносится с явлениями объективной действительности. Например, слова стол, черный, кипеть имеют следующие основные значения: 1. ‘Предмет мебели в виде широкой горизонтальной доски на высоких опорах, ножках’. 2. ‘Цвета сажи, угля’. 3. ‘Бурлить, клокотать, испаряясь от сильного нагрева’ (о жидкостях). Эти значения носят устойчивый характер, хотя исторически могут изменяться.

Прямые значения слов менее всех других зависят от контекста, от характера связей с другими словами. Поэтому говорят, что прямые значения имеют наибольшую парадигматическую обусловленность и наименьшую синтагматическую связанность.

Переносные (непрямые) значения слов возникают в результате переноса названия с одного явления действительности на другое на основании сходства, общности их признаков, функций и т. д.

У слова черный такие переносные значения: 1. ‘Темный, в противоположность чему-нибудь более светлому, именуемому белым’: черный хлеб. 2. ‘Принявший темную окраску, потемневший’: черный от загара. 3. ‘Курной’ (только полная форма, устаревшее): черная изба. 4. ‘Мрачный, безотрадный, тяжелый’: черные мысли. 5. ‘Преступный, злостный’: черная измена. 6. ‘Не главный, подсобный’ (только полная форма): черный ход в доме. 7. ‘Физически тяжелый и неквалифицированный’ (только полная форма): черная работа и т. д.

Переносные значения могут сохранять образность: черные мысли, черная измена; кипеть негодованием. Такие образные значения закреплены в языке: они приводятся в словарях при толковании лексической единицы. Прямые и переносные значения выделяются в пределах одного слова.

2. По степени семантической мотивированности выделяются значения немотивированные (непроизводные, первичные), которые не определяются значением морфем в составе слова; мотивированные (производные, вторичные), которые выводятся из значений производящей основы и словообразовательных аффиксов. Например, слова стол, строить, белый имеют немотивированные значения. Словам столовый, настольный, столоваться, постройка, перестройка, белеть, белить, белизна присущи мотивированные значения, они как бы «произведены» из мотивирующей части, словообразовательных формантов и семантических компонентов, помогающих осмыслить значение слова с производной основой.

3. По возможности лексической сочетаемости значения слов делятся на свободные и несвободные. Первые имеют в своей основе лишь предметно-логические связи слов. Например, слово пить сочетается со словами, обозначающими жидкости (вода, молоко, чай, лимонад и т. п.), но не может сочетаться с такими словами, как камень, красота, бег, ночь.

Несвободные значения слов характеризуются ограниченными возможностями лексической сочетаемости, которая в этом случае определяется и предметно-логическими, и собственно языковыми факторами. Например, слово одержать сочетается со словами победа, верх, но не сочетается со словом поражение. Можно сказать потупить голову (взгляд, глаза, очи), но нельзя — «потупить руку» (ногу, портфель).

Несвободные значения делятся на фразеологически связанные и синтаксически обусловленные. Первые реализуются только в устойчивых (фразеологических) сочетаниях: заклятый враг, закадычный друг (нельзя поменять местами элементы этих словосочетаний).

Синтаксически обусловленные значения слова реализуются только в том случае, если оно выполняет в предложении необычную для себя синтаксическую функцию. Так, слова бревно, дуб, шляпа, выступая в роли именной части составного сказуемого, получают значения ‘тупой человек’; ‘тупой, нечуткий человек’; ‘вялый, безынициативный человек, растяпа’.

4. По характеру выполняемых функций лексические значения делятся на два вида: номинативные, назначение которых – номинация, называние явлений, предметов, их качеств, и экспрессивно-синонимические, у которых преобладающим является эмоционально-оценочный (коннотативный) признак. Например, в словосочетании высокий человек слово высокий указывает на большой рост; это его номинативное значение. А слова долговязый, длинный в сочетании со словом человек не только указывают на большой рост, но и содержат негативную, неодобрительную оценку такого роста. Эти слова обладают экспрессивно-синонимическим значением и стоят в ряду экспрессивных синонимов к нейтральному слову высокий.

5. По характеру связей одних значений с другими в лексической системе языка могут быть выделены:

1) автономные значения, которыми обладают слова, относительно независимые в языковой системе и обозначающие преимущественно конкретные предметы: стол, театр, цветок;

2) соотносительные значения, которые присущи словам, противопоставленным друг другу по каким-либо признакам: близко — далеко, хороший — плохой, молодость — старость;

3) детерминированные значения, т. е. такие, «которые как бы обусловлены значениями других слов, поскольку они представляют их стилистические или экспрессивные варианты…». Например: кляча (ср. стилистически нейтральные синонимы: лошадь, конь); прекрасный, замечательный, великолепный (ср. хороший).

Таким образом, современная типология лексических значений в своей основе имеет, во-первых, понятийно-предметные связи слов (т. е. парадигматические отношения), во-вторых, словообразовательные (или деривационные) связи слов, в-третьих, отношения слов друг к другу (синтагматические отношения). Изучение типологии лексических значений помогает понять семантическую структуру слова, глубже проникнуть в системные связи, сложившиеся в лексике современного русского языка.

Полисеми́я (от греч. πολυσημεία — «многозначность») — многозначность, многовариантность, то есть наличие у слова (единицы языка, термина) двух и более значений, исторически обусловленных или взаимосвязанных по смыслу и происхождению.

В современном языкознании выделяют грамматическую и лексическую полисемии. Так, форма 2 лица ед. ч. русских глаголов может быть употреблена не только в собственно-личном, но и в обобщённо-личном значении. Ср.: «Ну, ты всех перекричишь!» и «Тебя не перекричишь». В подобном случае следует говорить о грамматической полисемии.

Лексическая полисемия — это способность одного слова служить для обозначения разных предметов и явлений действительности, ассоциативно связанных между собой и образующих сложное семантическое единство. Именно наличие общего семантического признака отличает полисемию от омонимии и омофонии: так, например, числительное «три» и «три» — одна из форм повелительного наклонения глагола «тереть», семантически не связаны и являются омоформами (грамматическими омонимами).

Семантическая структура слова – смысловое строение основной единицы лексики. С. с. с. проявляется в его полисемии как способность с помощью внутренне связанных значений называть (обозначать) различные предметы (явления, свойства, качества, отношения, действия и состояния). Семантическая структура однозначного слова сводится к его семному составу.

Простейшая единица смысловой структуры многозначного слова — его лексико-семантический вариант (ЛСВ), т. с лексическое значение, связанное с другими лексическими значениями определёнными отношениями, главные из которых – иерархические. В С. с. с. лексико-семантические варианты связаны друг с другом благодаря общности внутренней формы, их взаимной мотивированности, выводимости друг из друга.

Сема – термин, обозначающий минимальную единицу языкового плана содержания (элементарное лексическое или грамматическое значение), соотносящуюся с морфемой (минимальной значимой единицей плана выражения и представляющую собой компонент её содержания. Например, в словоформе «книгу» морфема «-у» содержит три С.: «единственное число», «женский род» и «винительный падеж».

Говоря на родном языке, мы редко задумываемся о том, как слова, которые мы используем, возникли, и как их значения могли измениться со временем. Этимология — так называется наука об истории лексики и происхождении слов.

Новые слова появляются буквально каждый день. Иные не задерживаются в языке, а иные остаются. У слов, как и у людей, есть своя история, своя судьба. Они могут иметь родственников, богатую родословную, и, напротив, быть круглыми сиротами. Слово может рассказать нам о своей национальности, о своих родителях, о своём происхождении… Итак, очередная «порция» слов с историей происхождения.

Деньги

Если сегодня, говоря слово «деньги», мы в первую очередь вспоминаем о западных валютах, то деньги на Руси, определённо, имели восточные корни. В русский язык это слово могло попасть двумя разными путями. От иранских торговцев и путешественников, у которых тогда в ходу были серебряные монеты под названием «тенгэ» (ср.-перс. dāng «монета»), или от татаро-монголов, чуть позже надолго завоевавших территорию нынешней России.

Причём источником этого корня в тюркских языках, к которым относится и монголо-татарское наречие, могли стать три разные вещи. Во-первых, верховное небесное божество тюрко-монгольского пантеона — Тенгри. Во-вторых, денежный сбор с торговых сделок — тамга (изначально «клеймо», «печать»). Оттуда же, кстати, вышла и наша таможня. И в-третьих, тюркская монета тäнгä, название которой с помощью суффикса образовалось от слова «тäн», обозначающего белку. В данном случае можно провести аналогию с древнерусским словом «куна» (куница), которым называли 1/22 гривны. Здесь отражается функционирование пушнины в роли денег на ранних стадиях развития общества.

Девушка

Казалось бы, всё очень просто: девушка — от девы. Но если копнуть глубже, то выясняется, что праславянская *děva берёт своё начало в праиндоевропейском слове *dhē(i̯), которое значит «сосать, питаться с помощью груди». В этом она, кстати, близка детям (дѣтѩ), которые происходят из того же корня. Оттуда же древнерусский глагол «дойти» — «кормить грудью».

Парень

С парнями тоже не всё так просто. Это слово, скорее всего, произошло от праславянского *раrę — уменьшительно-ласкательного прозвища от раrоbъkъ (тут можно вспомнить украинского парубка), восходящего к «роб» (мальчик).

Исходный корень здесь — *orbę, который также дал «ребёнка» и «раба», развившегося из одного из значений слова «роб» — «сирота», так как, по некоторым источникам, первоначально именно сироты выполняли наиболее тяжёлую работу по дому.

Ужин

Русские слова, обозначающие приёмы пищи, имеют достаточно прозрачную логику образования. Завтрак произошёл от сочетания «за утра», обозначающего промежуток времени — «в течение утра».

Обед образовался из древней приставки *ob- и корня *ed- и значил, в общем-то… «объедаться». И действительно, по правилам нормального питания в наших широтах, обед должен быть самым обильным приёмом пищи.

Может показаться, что ужин — это когда все дела УЖЕ переделаны и можно браться за еду. Об этом нам намекает Даль в своём словаре, но всё-таки слово «ужин» произошло от древнерусского «угъ», то есть «юг». А всё потому, что ужинать садились, когда солнце перемещалось с востока на юг.

Подушка

Над этим словом учёные бьются несколько веков. Даль предполагает, что подушка — это то, что подкладывают ПОД УХо. Фасмер, Шанский и Черных уверены, что это то, что чем-то наДУто (пухом, перьями, ватой и даже холлофайбером, будь он неладен). Есть также менее серьёзные, но зато более эмоциональные версии происхождения этого слова: 1) то, во что плачут, когда надо излить ДУШу, и 2) то, чем ДУШат

Дурак

Говорят, что дураки в своем самом распространённом сейчас значении появились на свет благодаря протопопу Аввакуму. Так в XVII веке в своих сочинениях он называл риториков, философов, логиков и прочих «поборников бесовской мудрости», сравнивая их со скоморохами.

Однако корень, от которого происходит это слово, уже сам по себе был готов принять соответствующее значение. Филологи полагают, что «дурак» произошёл от праиндоевропейского *dur (кусать, жалить) и поначалу обозначал «укушенного», «ужаленного», затем трансформировался в «бешеного, сумасшедшего, больного» (от укуса) и уже потом превратился в «дурного, глупого». Кстати, ритуал посвящения в скоморохи тоже имеет к этому отношение. По одной из версий, кандидат в шуты перед началом своей профессиональной деятельности должен был пережить укус гадюки.

Пчела

Кто бы мог подумать, что пчела и бык — родственники. И если с точки зрения биологии они друг от друга находятся очень далеко, то филологически они брат и сестра.

Дело в том, что происходят они из одного праславянского корня, который обозначал звук определённого характера. Отсюда, кстати, устаревшее слово «бучать» (жужжать, гудеть) и букашка. Сама же пчела в древнерусском писалась вот так — бьчела, но после падения редуцированных и оглушения Б перед Ч приобрела свой нынешний облик.

Тексты исторического содержания

Это достаточно большая группа текстов, генетически являющихся как бы наследниками «Шуцзина», но в жанровом отношении достаточно разных. Среди них — хроники, исторические заметки и комментарии, историографическая беллетристика и сводно-обобщающие сочинения исторического плана. Общим для всех этих сочинений является их конфуцианская окраска, что заметно даже в тех из них, чьи авторы, по мнению специалистов, сами были более склонными к иным направлениям мысли.

Сыма Цянь, в частности, иногда считается больше даосом, чем конфуцианцем. Иными словами, в историописании со времен «Шуцзина» заняла раз и навсегда прочное место именно конфуцианская традиция со всеми ее особенностями, включая очень заметный элемент дидактики в интерпретации исторического процесса, а также практики препарирования, а то и фальсификации, даже фабрикации фактов. И хотя значимость искажений не следует преувеличивать, ибо придерживаться точности в отражении фактов было тоже нормой китайской историографии, помнить о них всегда стоит, дабы не обмануться и не принять за чистую монету фальшивую ее подделку.

Хроникальная летопись «Чуньцю» входит в конфуцианский канон и, более того, считается написанной самим Конфуцием. Согласно «Мэн-цзы», он будто бы более всего гордился именно ею: «Благодаря Чуньцю люди узнают обо мне; основываясь на Чуньцю, они будут судить меня». Между тем сам текст хроники никак не соответствует столь высокой аттестации: он лаконичен и невыразителен, являя собой разбитый на месяцы и сезоны года перечень сообщений о важнейших событиях в царстве Лy за 722-481 гг. до н.э. Даже если принять во внимание, что, работая с архивами, Конфуций лишь тщательно отбирал необходимые и важные, по его мнению, записи историографов и, избегая произвола и отсебятины и стремясь создать образец высоконравственного историописания, результат не очень впечатляет.

Но факт остается фактом: «Чуньцю» входит в конфуцианское «Пятикнижие» («Уцзин») и на протяжении тысячелетий в качестве такового заучивалось наизусть прилежными китайскими учащимися. Престиж этого текста огромен, он неоднократно переводился, в том числе и на русский. Однако для истории он ценен все же не столько сам по себе — хотя это первая погодовая хроника, позволяющая ориентироваться в событиях в чжоуском Китае на протяжении довольно длительного промежутка времени, — сколько в качестве основы для составления комментариев.

Комментарии к «Чуныцо», составленные несколькими веками после основного текста (если принять, что текст «Чуныцо» в готовом виде все же вышел из-под кисти Конфуция, т.е. должен быть датированным не позже, чем началом V в. до н.э.), различны по значению. Два из них, «Гу-лян и «Гун-ян второстепенны и используются сравнительно редко. Зато третий, наиболее ранний и полный, «Цзо-чжуань», составленный, видимо, в III в. до н.э., принадлежит к числу наиболее важных древнекитайских сочинений и является главным из исторических текстов после «Шуцзина».

«Цзо-чжуань» — одно из наиболее ярких и интересных сочинений древнего Китая. Если же принять во внимание его объем и характер материала, учесть насыщенное яркими красками и точными зарисовками изложение событий, то окажется, что перед нами единственное в своем роде эпическое полотно древнего Китая. Не будь этот комментарий столь тесно привязан к «Чуныцо», его по праву можно было бы считать самостоятельным произведением. Не вполне эпос (эпоса в собственном смысле слова Китай не знал), но весьма достойный его эквивалент, некоторое приближение к нему, комментарий «Цзо-чжуань» как бы наполнил жизнью сухие, бесстрастно-скудные строчки маловыразительной летописи.

В нем отражена, даже в некоторых эпизодах буквально бьет ключом история — причем живая история, с интригами и борьбой, со страстями и подвигами, заговорами и войнами, победами и поражениями, с описаниями семейных неурядиц (разумеется, в высокопоставленных семьях), любовных приключений, с рассказами о благородстве рыцарей, о доблестях верных вассалов, о коварстве подлых царедворцев, наконец, о налогах, повинностях и прочей прозе жизни. Есть в «Цзо-чжуань» и дидактивные поучения, и спекулятивные конструкции, и непременно осуществляющиеся (т.е. вставленные в текст задним числом) предсказания и предостережения, да и многое-многое другое.

Текст «Цзо-чжуань» по всем показателям достаточно поздний. Зрелый повествовательный стиль, длинная фраза, подробное изложение и иные моменты свидетельствуют об этом. Но сложность ситуации в том, что конкретный материал комментария, привязанный к той или иной фразе «Чуныцо», относится соответственно к тому веку, о котором в ней повествуется. Значит, материал составители «Цзо-чжуань» должны были черпать из архивов, имевших отношение к событиям давних времен, начиная с VIII в. до н.э. Такие материалы, безусловно, существовали — их накапливали чжоуские историографы при дворах вана и правителей царств.

Данные историографов перерабатывались составителями «Цзо-чжуань», причем не только для того, чтобы лучше пояснить ту или иную фразу хроникальной летописи, но также и с тем, дабы читатель понял и справедливо оценил ход истории. А так как эта история уже была известна составлявшим комментарий историографам IV-III вв. до н.э. (можно предположить, что процесс написания и редактирования комментария, а также сведения различных версий, если они были, воедино занял ряд десятилетий), то неудивительно, что в окончательный текст вошли и сбывшиеся предсказания, и некоторые необходимые, с точки зрения составителей, оценки и акценты.

Ситуация достаточно сложная для современных исследователей. С одной стороны, практически нет сомнений в том, что перед нами в виде объемистых комментариев «Цзо-чжуань» уникальный материал конкретной истории, в таком виде нище более не имеющийся. С другой стороны, столь же очевидно, что материал не нейтрален и не аутентичен (если иметь в виду дату, к которой он привязан).

Это переинтерпретированная история предшествующих веков и хорошо, если не фальсифицированная. Как правило, о фальсификациях применительно к «Цзо-чжуань» исследователи не говорят — эпизоды со сбывшимися задним числом предсказаниями просто не принимаются всерьез. Но работая с «Цзо-чжуань», специалист обязан быть все время как бы настороже. Впрочем, со временем — а текст комментария огромен (два пухлых тома в переводе на английский, три — в переводе на французский) — вырабатывается некоторая интуиция, позволяющая трезво оценивать реалии. Впрочем, здесь играют свою роль и косвенные данные, в частности материалы «Го юя».

«Го юй» формально не считается комментарием к «Чуньцю», что вполне справедливо, ибо повествования этого сочинения (его заголовок трудно перевести; букв. — «Речи царств», по содержанию — «Речи в царствах») не связаны с хроникальными заметками летописи и тем более с какими-либо датами. Но по существу, скомпонованные в выступления либо поучения эпизоды, включенные в «Го юй», не только связаны с общей канвой повествования в «Чуньцю» и «Цзо-чжуань», но и кое в чем почти целиком соответствуют ему, являя собой чуть видоизмененную версию тех же событий. Неудивительно, что порой «Го юй» называют «внешним» (т.е. не связанным с датами летописания) комментарием к «Чуньцю».

Впрочем, «Го юй» принципиально отличен от «Цзо-чжуань» не только потому, что его текст не увязан с хроникой, но также и по стилю. Написанное практически одновременно с «Цзо-чжуань», это сочинение именно в силу своей автономности от хроники стало обрастать многочисленными самостоятельными эпизодами и повествованиями, рассуждениями и притчами, назидательными поучениями и т.п. Разумеется, немало такого материала есть и в «Цзо-чжуань». Но там он все же ограничен в объеме и, будучи привязанным к конкретной дате, является как бы служебным. В тексте же «Го юя» материал обрел самостоятельное звучание и значение, о чем нам легко судить потому, что единственный пока полный перевод книги издан именно на русском, хотя частичные переводы есть также на французском и английском.

Хорошее знакомство с текстом дает основание заключить, что повествование «Го юя» сродни исторической беллетристике. Канва вроде бы достоверна, реально существовали описанные в тексте исторические деятели, происходили упомянутые в книге события, но вот насколько точно передается то, что происходило, и тем более то, что люди думали и о чем говорили, — большой вопрос. А именно мысли и речи разного рода исторических деятелей в книге преобладают.

Снова сложность ситуации для исследователя очевидна. С одной стороны, в ряде случаев — уникальный материал, так что его нельзя не использовать, особенно тогда, когда ничего подобного нет в других источниках. С другой — совершенно очевидна во многих случаях заданность текста, его искусственная назидательность и дидактическая беллетризация.

Логическим следствием интенций, заложенных в сочинениях жанра «Го юй», можно считать появление позже, спустя век- два, на рубеже нашей эры, сочинения в жанре политической публицистики «Чжаньго-цэ. Его переводчик и исследователь Д.Крамп считает, что это даже не историческая беллетристика — просто некий исторический фон, использованный в качестве материала для составления полемически заостренных речей, иногда даже для оттачивания искусства дипломатической риторики. И хотя эта точка зрения оспаривается другими исследователями этого текста, не считающими историческую канву лишь безразличным фоном (можно добавить, что и сами по себе рассказанные в книге эпизоды ценны как важный для историка материал), факт остается фактом: в книгах типа «Го юй» и еще более типа «Чжаньго-цэ» история, исторический факт, исторический документ не были основным.

Главным было умение препарировать исторический материал для тех либо иных нужд, что, естественно, всегда оставляет открытым вопрос, насколько приведенный в соответствующих текстах факт — к слову, то же относится к трактатам, не нередки апелляции к историческим событиям и деятелям, — соответствует исторической реальности.

Завершая обзор текстов исторического содержания, обратимся в заключение к самому известному и в некотором смысле наиболее значительному из них — к «Шицзи» («Записям историка», «Историческим запискам») Сыма Цяня. «Шицзи» — колоссальный по объему и значимости исторический источник сводно-обобщающего и во многом аналитического характера, его создание — своего рода подвиг автора, предки которого из поколения в поколение служили придворными историографами. Текст этого многотомного памятника переведен на европейские языки, включая и русский, а посвященная ему историография богата и в общем хорошо известна специалистам.

Составлялось сочинение Сыма Цяня в конце II и начале I в. до н.э. в период, когда в ханьском Китае протекал непростой процесс интеллектуального синтеза, ознаменованный, в частности, появлением сочинений Сюнь-цзы, Хань Фэй-цзы и ряда текстов сводно-систематизированного характера, о которых речь пойдет ниже. Идея синтеза витала в воздухе, ибо, хотя уже со времен ханьского императора Вэнь-ди конфуцианство очевидно лидировало, а в произведениях современника Сыма Цяня Дун Чжун-шу его преобладание было идеологически оформлено, оно еще не стало декретированной нормой (хотя дело шло именно к этому).

Сыма Цянь — хотя он, как историограф, был буквально пропитан конфуцианским отношением к истории и историческому процессу, формально был свободен от слепого почтения ко всему конфуцианскому, а субъективно, по некоторым данным, был, как упоминалось, даже склонен к даосизму — учению, расцветшему именно в III-II вв. до н.э. Отсюда и некоторая идеологическая раскованность, независимость Сыма Цяня — фактор, сыгравший важную и позитивную роль при написании его труда. Но значимость такого фактора тем не менее преувеличивать не стоит, ибо никакие идеологические «вольности» не могли кардинально изменить веками накопленные методы и приемы ремесла историографа. Это относится, в частности, к проблеме интерпретации исторического факта.

Нельзя сказать, что Сыма Цянь не считался с фактом. Напротив, он тщательно собирал все факты и относился к ним с величайшим пиететом. Да без этого он и не смог бы написать сочинения, достойного уважения. Однако при всем том нельзя не заметить, что в отборе фактов он без колебаний следовал уже сложившейся традиции, суть которой сводилась не столько к стремлению точно рассказать, как все было, сколько к тому, чтобы дать понять читателю, как все должно было бы быть. Конечно, здесь нельзя возлагать вину на самого Сыма Цяня — в конечном счете основные источники, на которые он опирался («Шуцзин», «Цзо-чжуань», «Го юй»), составлялись в свое время именно таким образом.

Да и не вина это вовсе — скорей норма для историка, стремящегося всегда извлечь из древности некий урок для современников, и это всегда следует иметь в виду, беря в руки тома сочинения Сыма Цяня. Вот конкретный пример. Конфуций из «Луньюя» совсем не похож на Конфуция у Сыма Цяня. В трактате он интеллектуал высокого толка, мягкий, хотя и бескомпромиссный в своих убеждениях и идеалах человек, эталон чести, добродетели, справедливости, порядочности. У Сыма Цяня (гл. 47) Конфуций предстает, помимо прочего, коварным царедворцем, казнящим упоминавшегося уже шао-чжэна Мао за вольнодумство. Эпизод с казнью, как и версию о том, что Конфуций обладал необходимой для принятия такого властного решения высокой должностью, придумал не Сыма Цянь. Но он воспроизвел все это и тем как бы скрепил своим авторитетом.

Словом, Сыма Цянь добросовестно воспроизвел все или почти все, что было в анналах китайского историописания и в иных древнекитайских текстах до него, в основном практически без критики текста (единственным элементом критики был отбор: то, что не хотел взять, не брал). И в этом его величайшая заслуга перед историей, перед всей китайской культурой. Но отдавая ему должное, следует помнить, что не все, изложенное в его сочинении, заслуживает доверия.

Слова из слова история

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *