Вестник Целостности.

— Когда мой папа умирал, больше всего хотел пообщаться со мной. До этого у нас с ним было только формальное общение. Когда он узнал, что умрет, тогда он позволил себе быть открытым со мной, насколько он мог. Всю жизнь наши отношения с ним были на формальном уровне. Но когда он умирал, я стала догонять его любовь, в последние дни. Я знаю, что его скоро не будет, и слезы у меня катятся, а я их всасываю, чтобы они на папину руку не попали. Хотя папа всю жизнь говорил, что моя сестренка лучше, чем я. И я всё время знала, что он ею любуется. А я выглядела как мужик. У меня коленки на трико вытянулись, я таскаю ведра с растворами, мешки с картошкой, потому что мне было страшно соответствовать женщине.

— Потому что тебе и было так заложено.

— Хотя он меня очень любил. Когда я родилась, он сфотографировался со мной. До сих пор эта огромная фотография лежит у меня, где я маленькая, а он меня на руках держит. Он меня всем показывал, мол, смотрите какая у меня дочка красавица. Потом эту любовь как бы перечеркнуло, перекрыло.

— Вам кажется, что как будто вам не додали, а в этом и есть ваши уроки, и в этом очень сложное положение родителей, в котором нужно задать эти уроки.

— Поэтому у отца так долго было чувство вины. Однажды я слышала, как мать обвиняла отца в том, что он не дал дочери стать женщиной. Хотя она манипулировала мной, она наказывала его от себя, что это всё он виноват в моих несчастьях. На что отец говорил: «Да идите вы». И когда я приехала домой я сказала папе, что он ни в чём не виноват, никто никогда ни в чём не виноват, всё случилось так, как должно было случиться. И смотрю, а у него слезы покатились. И потом мне мама рассказывала, что когда я уехала, папка прямо соловьем неделю наверно напевал о том, что я ему сказала, что он ни в чём не виноват. И он твердит это, твердит, так радостно твердит.

— Посмотрите, какая колоссальная вина у мужчины. Я его очень хорошо понимаю. А у женщины свое.

— И потом я видела, как он умирал, и это было красиво. Я конечно боль его чувствовала. Эти адские боли, когда он от рака умирал, он очень сильно мучился, но эти последние часы он такой красивый лежал. Он обычно такой хмурый был, сам в себе, а тут морщины все разгладились, он был красивый. И я говорю ему, какой он сейчас красивый, что мы сейчас все здесь сидим и смотрим на него. Он глаза не мог открыть, а я ему говорю, что мы все здесь, все дети и все внуки, и я сказала, что мы так рады за него. Я не знаю, почему я так сказала. Меня одернули. А у меня такое спокойствие, такая красота какая-то в этом моменте была. И никто не плакал вообще. Такая была тишина, и мы слушали каждый последний его вдох и выдох, и было какое-то медитативное состояние. Но как-то всё это было так естественно. Буквально дня за три, я спросила у папы, боится ли он смерти. Он говорит, что уже нет. Я спросила, чтобы его поддержать, а теперь я знаю, что это мне надо было услышать, потому что его слова мне легли легко и просто. От них у меня теперь какая-то радость, какое-то другое принятие. Понятно, что пока со смертью не столкнешься, ты не узнаешь, но всё-таки. Он мне сказал, ты ведь всё равно будешь меня помнить. И так тихо-тихо ушел. И я просто увидела, что он не только отмучился, а он совершил то, что должен был совершить. И я теперь понимаю, почему я сказала, что мы рады за тебя. И действительно, в этом не было горя.

— Смерть – это освобождение. Недаром же в народе говорят – отмучился. Я даже помню мать свою, когда она умерла, и священник сказал: «Она что святая?» У нее такие состояния были тяжелейшие в последние дни. А тут всё разгладилось, действительно святое состояние. Отмучился человек. Прошел урок свой, так или иначе. Обычно-то рождению радуются, а это на задачу пришел человек не простую. А умирает, так слезы льют. Говорят же, светлая память. Не с криками, зачем ты покинул меня, а светлая, светлая смерть. Смерть красива очень. Рождение, смотрите, какое — ребенок и мать-то, и он уже вылезает, и он кричит и орет, а тут тихо- тихо, медитация.

— Потом, где-то год спустя после смерти, мне приснился сон, где папа мне стихи читает. Он мне стихотворение читал о любви. Такое сильное. Причем смотрел в глаза, и так искренне говорил мне о любви, и это всё в стихах. Это были такие стихи о любви, что не передать никакими словами. Я проснулась, и просто не ожидала, что такое возможно.

— В том мире всё по-другому. Если они приходят, то они скажут совершенно другое, уже из того. Здесь они уже всё, не актеры. Актер не может говорить не по тексту. А там всё, пожалуйста.

— Я слушаю сейчас и думаю, сколько же состояний, когда она рассказывает об отце.

— Так у нее вообще очень много состояний, она вообще очень чувствительная. Был этот запрет поставлен, а теперь оборотная сторона столь же сильна. Представь, какая оборотная сторона полного бесчувствия. Дуальность-то в какой широте. И если так плохо, то также и хорошо. Только когда вы освоите обе стороны, да это плохое, тяжело проходить, да и хорошее тоже не просто. А когда дуальность открывается как плод спелый, то какая палитра, какой масштаб! Теперь ты видишь, какой масштаб? Но это же нарабатывать надо было. Но зато, какой подарок.

— У меня такое ощущение, будто здесь свечи в память о нем горят.

— Светлая память. Как актер, которому говорят, где надо злодея сыграть и он берет сценарий, берет текст и играет.

Смерть это освобождение

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *