ЭТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ

Этика — традиционная часть философского знания. Поскольку философская мысль Древней Руси, как и в средневековой Европе, была тесно связана с богословием и подчинена ему, этические воззрения русских мыслителей нашли отражение в богословских сочинениях.

Основные этические понятия — добро и зло — определялись в них в соответствии с Божьей волей, и основные принципы человеческого поведения выводились из божественных заповедей учения Иисуса Христа. Иосиф Волоцкий утверждал, вслед за Иоанном Златоустом, что «не природа вещей, но Божий суд» делает человеческие поступки «добрыми или дурными». Принадлежащий к другому религиозному течению, к нестяжателям, Артемий Троицкий, как и иосифляне, видел в Боге источник добра, тогда как зло, по его учению об истинном и ложном разуме, возникает из произвольных действий человека, уклоняющегося от Божьих заповедей.
Вместе с тем область человеческих отношений, действий и поступков столь обширна, как и многообразие людских характеров, что обсуждение всего этого обретало и самостоятельное значение. Как гласит Священное Писание, «пути Господни неисповедимы». Поэтому не так-то просто было соотнести ту или другую правовую норму, то или иное правило человеческого поведения с волей Господней. В этой связи появляются различные трактовки одних и тех же поступков и действий. Так, в «Поучении» Владимира Мономаха говорится о недопустимости смертной казни: «Ни правого, ни виноватого не убивайте и не повелевайте убить его… не губите никакой христианской души». Иосиф Волоцкий же считал, что помилование еретика «из человеколюбия» будет хуже всякого убийства. Нестяжатели, в противоположность иосифлянам, при всей своей непримиримости к еретикам, были против их смертной казни, ибо сам Сын Божий воплотился для искупления человеческих грехов.
Этические представления на Руси не могли не быть связанными с теми социальными, общественными отношениями, которые сложились в древнерусских княжествах. Это отношения князя и его подданных, взаимоотношение между самими князьями и между простолюдинами, между старшими и младшими, родителями и детьми, мужьями и женами. В древнерусской литературе и фольклоре все эти многообразные взаимоотношения между людьми оцениваются как праведные или неправедные, справедливые или несправедливые, честные или бесчестные, добродетельные или пагубные.
Этическая мысль проявлялась в формулировании нравственных критериев, нравственно-моральных оценок. Такими критериями морально-нравственных оценок являются, например, наставления богатым из «Изборника 1076 года». В «Поучении» Владимира Мономаха также содержатся определенные нравственные установки: «Малым делом можно получить милость Божию»; «Не давайте сильным губить человека»; «Гордости не имейте в сердце и в уме»; «Старых чтите, как отца, а молодых, как братьев»; «Лжи остерегайтесь, и пьянства, и блуда, от того ведь душа погибает и тело»; «Добро же творя, не ленитесь ни на что хорошее». В популярных сборниках афоризмов, высказываний из Священного Писания, изречений апостолов, «Внешних мудрецов» — философов, поэтов, ораторов, историков древности — собрано множество текстов, имеющих морально-этическое содержание. Например, в знаменитой «Пчеле» имеются разделы: «О жизненной добродетели и о злобе», «О чистоте и целомудрии», «О мужестве и о твердости», «О правде», «О братской любви и о дружбе», «О милостыне», «О благодарности», «О лжи и о клевете», «О лести», «О почитании родителей», «О пьянстве», «О трудолюбии» и т. д.

В XVI в. создается ряд произведений морально-назидательного порядка, в которых видно стремление четко регламентировать жиз- пенный уклад различных слоев общества. К ним относится «Домострой», обобщающий предшествующую поучительную литературу, жизненно-бытовой опыт и потребности нового устроения русского государства. Существовало несколько редакций «Домостроя». Наиболее известная — сильвестровская, оформленная священником московского Благовещенского собора Сильвестром в середине XVI в. В конце XVII — начале XVIII в. Карион Истомин изложил «Домострой» в стихах.
Сильвестровский «Домострой» назывался книгой, «которая содержит в себе полезные сведения, поучение и наставление всякому христианину — и мужу, и жене, и детям, и слугам, и служанкам». Вот наименования некоторых из 64 глав «Домостроя»: «Наставление отца сыну», «Как детей своих воспитать в поучении и страхе Божьем», «Как дочерей воспитать и с приданым замуж выдать», «Как детей учить и страхом спасать», «Наказ мужу, и жене, и работникам, и детям, как подобает им жить», «О неправедной жизни». Помимо морально-педагогических предписаний «Домострой» рекомендовал, «как порядок в избе навести хорошо и чисто», «как огород и сад разводить», «как мужу с женою советоваться, что ключнику наказать о столовом обиходе, о кухне и о пекарне».
«Домострой» — образец стремления к стабильности, устойчивости существующих социальных отношений. Охранительная направленность его особенно ярко проявляется в наставлении родителей в отношении своих детей: «Наказывай детей в юности — успокоят тебя в старости твоей»; «не жалея бей ребенка: если прутом посечешь его, не умрет, но здоровее будет, ибо ты, казня его тело, душу его избавляешь от смерти»; «воспитай дитя в запретах и найдешь в нем покой и благословение»; «и не дай ему воли в юности, но сокруши ему ребра, пока он растет, и тогда, возмужав, не провинится перед тобой и не станет тебе досадой, и болезнью души, и разорением дома, погибелью имущества, и укоризной соседей, и насмешкой врагов, и пеней властей, и злою досадой».
Наряду с тенденцией этических воззрений свести действия и поступки людей «к одному знаменателю», чтобы «всяк сверчок знал свой шесток», в древнерусских философско-этических взглядах проявилась и другая тенденция, притом все более и более углубляясь: утверждение своеобразия и ценности каждой человеческой личности. Уже в своем «Поучении» Владимир Мономах восхищается тем, «как разнообразны человеческие лица», и «если и всех людей собрать, не у всех один облик, но каждый имеет свой облик лица, по Божьей мудрости». Исследователи отмечают личностное начало, пронизывающее «Моление Даниила Заточника». Анализируя произведения русской литературы XVII в., Д. С. Лихачев приходит к выводу, что в ней осуществилось «открытие ценности человеческой личнос- ти». Особенно это выражено в «Житии» протопопа Аввакума (1621— 1682) — замечательном произведении идейного вдохновителя старообрядчества, написанном им в земляной тюрьме около 1673 г.
В Древней Руси были широко распространены переводы древних и средневековых текстов, собранных в сборники: «Изборник 1076 года», «Пчела», «Физиолог», «Мудрость Менандры», «Изречения Исихия и Варнавы» и др.

Морально-нравственные принципы, афористически формулированные, нашли выражение в «Повести временных лет» и других летописях, в «Поучении» Владимира Мономаха, в «Молении Даниила Заточника», в разных литературных памятниках, в фольклоре, пословицах и поговорках. Правда, и здесь нередко русский афоризм таит в себе инородный источник. Однако тот факт, что Древняя Русь черпала из сокровищницы мировой мудрости, отбирая необходимое для себя, превращая чужое в свое и соединяя свою мудрость с иноплеменной, разве не говорит об общечеловеческом характере древнерусской этической мысли? И хотя моральные принципы, утверждаемые русскими мыслителями, основываются по преимуществу на православии, они вобрали в себя и языческое наследие «стрибожьих внуков» («Слово о полку Игореве») и мудрость античных философов.
Общечеловеческий характер древнерусской этики сочетался с выражением исторических особенностей народного быта Руси. Важнейшей чертой этических воззрений этого времени был патриотизм, осознание этнической и религиозной общности людей, несмотря на их социальные различия. Уже Иларион Киевский рассматривал Русь во всемирно-исторической перспективе. Обостренное чувство Родины у русских людей формировалось под влиянием противостояния Руси ее воинственным соседям, опасности потери независимости и распада в результате междукняжеских усобий. «О Русская земля! Уже за холмом ты!» — рефрен «Слова о полку Игореве», созданного гениальным неизвестным автором в конце XII столетия, который горестно сокрушался, что «в княжеских распрях век людской сокращался». В «Слове о погибели Русской земли» (написано между 1237 и 1246 гг.) беда, обрушившаяся на Русь, — монгол о-татарское нашествие — побуждает «землю Русскую» воспринимать как воплощение светлости и красоты, полного совершенства: «Всем ты преисполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская!»
Лишь после освобождения от чужеземного ига и объединения русских земель великим князем Московским возникла историософская концепция, сформулированная игуменом Филофеем: Москва — Третий Рим. По словам Н. А. Бердяева, «от идеи Третьего Рима идет русское мессианское сознание и проходит через весь XIX век, достигает своего расцвета у великих русских мыслителей и писателей. До XX века дошла русская мессианская идея, и тут обнаружилась трагическая судьба этой идеи».

Оправдание добра

Главный труд В. С. Соловьева в области нравственной философии. Первоначально эта работа печаталась отдельными главами в журн. “Вопросы философии и психологии”, “Книжки недели”, “Вестник Европы” и “Нива” начиная с 1894 г. Отдельное ее издание вышло в 1897 г. Соловьев полагал, что “Оправдание добра” составит первую книгу, дающую систематическое изложение его философии. Он предполагал дополнить и продолжить эту работу трудами об онтологии и гносеологии, но этому замыслу нее суждено было осуществиться. Соловьев отказывается от рассмотрения нравственной философии как одной из наиболее непримечательных и малозначительных составляющих общего изложения философии. Нравственная философия определяется им как “полное знание о добре”. Самостоятельный характер, по мнению Соловьева, придается нравственной философии в поиске решения проблемы добра. Анализ же данной проблемы позволяет найти ключ к другим проблемам этики — смысла жизни и смерти, совести, свободы, долга, жалости, стыда и др. По своему содержанию «Оправдание добра» является воплощением титанических усилий философа по созданию и систематизации нравственной философии и этики того времени.

Основной целью работы Соловьев считал не анализ добра как отвлеченного момента идеи или эмпирических его проявлений, а исследование полноты “нравственных норм для всех основных практических отношений единичной и собирательной жизни”.

В понимании Соловьева, проблема добра перерастает рамки этики, не останавливаясь непосредственно на идее добра, а расширяясь до категорий бытия, жизни в целом, замысла Божьего о мире, ибо “добро от Бога” и его творение не может быть неудачным. Соловьев считал добро неотъемлемой, безусловно присущей человеку частью, как часть его нравственности, ее исходный элемент. Соловьев в своей философии возводит добро до категории морально универсальной, до самого предмета нравственной философии.

Оправдание добра как такового — главная задача нравственной философии, оправдание же добра как истины Соловьев относил к задачам теоретической философии.

Главный вопрос, который пытается решить Соловьев, “оправдывая” добро, — стоит ли жить, если в мире царит зло, и в чем же заключается смысл жизни.

Для того, чтобы ответить на этот вопрос, нужно рассмотреть огромное количество фактов, глубоко изучить жизнь и человеческую психику, обратиться к Богу и к мировой истории. Соловьев избирает долгий и сложный путь, который и определяет структуру книги: сначала он углубляется в человеческую природу, затем обращается к Богу, а после на перекрестки исторических событий.

Соловьев начинает свою работу с рассмотрения человеческой природы (ч. I — “Добро в человеческой природе”). Он начинает анализ с разговора об истории этики, в которой отмечались такие пороки природы человека, как агрессивность и злоба, лень и зависть, коварство и хитрость, а также немало др. пороков. Однако, если вспомнить работы Дарвина, то можно говорить о некоем нравственном чувстве, в наличии которого сам ученый признавал самое главное отличие человека от животного, считая его врожденным. Соловьев соглашается с Дарвином, приводя в аргумент чувство стыда, отсутствующее у животных и имеющее сугубо нравственный характер.

Я стыжусь своей животности, следовательно, я еще существую как человек, причем не только физически, но и нравственно.

Наряду с этим основным нравственным чувством в природе человека есть чувство жалости, понимаемое философом как ощущение чужого страдания или нужды, солидарность с другими. Именно из этого понятия развивается понимание сострадания, милосердия, совести, а потом и всей многосложности внутренних и внешних социальных связей.

К числу свойственных человеку нравственных качеств Соловьев относит благоговение, способность преклоняться перед чем-то высшим, порождающая такие проявления нравственной жизни, как стремление к идеалу, самосовершенствование.

По мнению философа, эти чувства наиболее просты органически, и держат на себе всю нравственность, составляют достаточно мощный противовес всем порокам, эгоизму, диким страстям.

Проблеме происхождения добра и его характеру посвящена вторая часть работы Соловьева — “Добро от Бога”. Он говорит о том, что, несмотря на безусловное наличие необходимых оснований для утверждения добра в человеческой природе, нельзя говорить о безусловной победе добродетелей над пороками, добра над злом.

Стало быть, добро имеет лишь относительный характер, отсюда нравственность должна располагать безусловным началом.

Полнота добра, по мнению Соловьева, выражается в 3 видах: в безусловно сущем, действительном совершенстве — в Боге, в потенциальном — человеческом сознании и воле, а также в действительном осуществлении добра в историческом процессе совершенствования, который есть долгий и трудный переход от зверочеловечества к Богочеловечеству и здесь можно говорить о прогрессе не только в области науки и культуры, но и в области нравственности, поскольку “средний уровень общеобязательных и реализуемых нравственных требований повышается”.

Соловьев затрагивает проблемы нравственной философии о свободе как её основе, считая подлинной свободой разумную свободу, приравненную им к нравственной необходимости, а не к свободе воли, или иррациональному произвольному выбору.

С этой точки зрения нравственность “вполне совместима с детерминизмом и вовсе не требует так называемой свободы воли” (с. 114). “Я не говорю,- писал он далее, — что такой свободы воли нет, — я утверждаю только, что ее нет в нравственных действиях” (с. 115).

Условия осуществления исторического процесса не мешают добру стать общим достоянием (часть. III — “Добро чрез историю человечества”).

В историческом развитии Соловьев выделял три последовательные ступени: родовую, национально-государственный строй и всемирное общение жизни (как идеал будущего).

Цель его в том, чтобы воплотить совершенную нравственность в собирательном целом человечества; действительным субъектом совершенствования или нравственного прогресса является единичный человек совместно с человеком собирательным, или обществом.

Общество по своей сути, по мнению Соловьева, есть нравственное восполнение или осуществление личности в данном жизненном круге, то есть они связаны между собой как часть и целое, ибо общество представляет собой дополненную и расширенную личность, а личность “сосредоточенное” общество. Философ признавал принудительность некоторых форм Общественной нравственности, но с той оговоркой, что относятся они только к случаям необходимости поддержания внешнего порядка. Что же касается внутреннего нравственного совершенствования, то ученый отвергал возможность абсолютного любого принуждения.

В нравственной области добро существует само по себе, не связанное с юридическими нормами и не нуждающееся ни в каком государственном воздействии.

Соловьев признавал неотделимость нравственности от права и его воплощения в государстве в целом историческом процессе. Он считал, будучи новатором, вопрос взаимоотношения между правовой и нравственной областью одним из коренных и базовых в практической философии

“Это есть, — писал он, — в сущности вопрос о связи между идеальным нравственным сознанием и действительною жизнью, от положительного понимания этой связи зависит жизненность и плодотворность самого нравственного сознания”.

В конце концов, Соловьев определяет право как форму равновесия между формально-нравственным интересом личной свободы и материально-нравственным интересом общего блага, как принудительное требование реализации определенного минимального добра, или порядка, не допускающего известных “проявлений зла”.

“Задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился в Царствие Божие, а только в том, чтобы он — до времени не превратился в ад”.

Соловьев являлся ярым противником и критиком национализма и лжепатриотизма. В его понимании понятия «общечеловеческое» и «национальное» выражены следующим образом:

“Народы… живут не для себя только, а для всех”.

Контрмировоззрением национализма он считал космополитизм, под которым понимал требование безусловного применения нравственного закона без всякого отношения к национальным различиям. Такая трактовка вполне соответствовала его идее будущего всеединства человечества.

Владимир Соловьев о нравственности и экономике (по страницам работы «Оправдание добра»)

Смерть и время царят на земле,

Ты владыками их не зови:

Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь Солнце любви.

Вл. Соловьев (18 сентября 1887 г.)

Весь творческий путь Соловьева может быть понят и объяснен именно из …искания социальной правды.

Прот. Георгий Флоровский. Пути русского богословия.

Владимир Соловьев о нравственности и экономике (по страницам работы «Оправдание добра»)

Часть I.

Соловьев о необходимости социальной доктрины христианства.

Введение.

Ни об одном русском философе, наверное, не написано столько книг и статей, как о Владимире Соловьеве (1853-1900).

Вроде бы о нем и о его творчестве все уже известно. Также известно, что Владимир Сергеевич очень противоречивая и неоднозначная фигура. Оценки его творчества весьма различаются, иногда они оказываются диаметрально противоположными. Владимир Соловев был ярким приверженцем целостного мировосприятия и миропонимания, всю свою жизнь искал пути органического соединения науки, философии и богословия. Начало этому поиску положила магистерская диссертация «Кризис в западной философии. Против позитивизма» (1881). В ней Соловьев опирался на критические обобщения И. В. Киреевского, яркого представителя первого поколения славянофилов (впрочем, Соловьев не разделял его мессианских представлений о России и противопоставления русского православия всей западной мысли). Примечательно, что собственная критика западноевропейского рационализма Владимира Сергеевича основывалась также на аргументации некоторых европейских мыслителей.

Поиск путей синтеза науки, философии и религии требовал от Владимира Соловьева большой эрудиции, которую он демонстрировал в своих трудах. Сфера его познавательных интересов очень широкая, в нее входили следующие области знания: гносеология, антропология, этика, история и историософия, право, история церкви, богословие (теология), социология и т.п. Соловьев был не только философом, но также известным поэтом эпохи символизма и «серебряного века». Он также выступал как литературовед, написав целый ряд статей о Пушкине, Лермонтове, Тютчеве, А.К. Толстом, Лескове.

Подобно таким русским мыслителям, как Константин Леонтьев или Лев Тихомиров, Владимир Соловьев был достаточно самобытной личностью, он никого не повторял, ни у кого нечего не заимствовал и был яркой «одиночкой». Но если у того же Леонтьева и Тихомирова последователей было мало, то Владимиру Соловьеву многие старались подражать. Он оказал влияние на целую плеяду русских философов, которых сегодня принято относить к представителям так называемой «русской религиозной философии». Среди таких последователей можно назвать С. Булгакова, Н. Бердяева, Л. Карсавина, С. Франка, П. Флоренского, Е. Трубецкого и других. Влияние Владимира Соловьева распространялось также на творчество русских писателей, поэтов и художников начала ХХ века. Отчасти, чары Соловьева можно объяснить тем, что его идеи оказались созвучны духу того непростого времени, когда Россия находилась на переломе эпох (разрушение традиционных устоев и переход к капитализму). Тогда на волне отрицания всего ортодоксального и архаичного приветствовалось все новое, а нового у Соловьева хоть отбавляй. Кроме того, большую роль сыграл талант Соловьева, виртуозно владевшего как пером, так и устным словом. Многие обращали внимание на его способность убеждать собеседников, которая граничила с «гипнотизмом». Многих привлекала не философия Соловьева, а его мистицизм. Впрочем, по-настоящему сильная волна увлечения Соловьевым в среде интеллигенции столичных городов Петербурга и Москвы возникла уже после смерти Владимира Сергеевича.

У Соловьева, между тем, было и остается много оппонентов, критиков. Нередки такие резкие оценки Соловьева: «еретик», «папист», «оккультист», «бунтовщик хуже Пугачева», «юдофил», «космополит» и т.п. Главные обвинения в адрес Соловьева: ересь софианства, экуменизм (теория «вселенской теократии»), симпатии к католицизму и готовность пожертвовать Православием ради «христианского единства» («неортодоксального христианства»). Порой Соловьев доходил до утверждения, что никакого раскола Христианской Церкви в 11 веке не было, имело место лишь одно из случавшихся и до этого недоразумений в отношениях между Константинополем и Римом, со времен Христа Церковь остается Единой, Вселенской, а восточное православие и западный католицизм — лишь Ее модификации. По мнению Соловьева, просто надо признать этот очевидный факт, после чего мир станет «вселенской теократией», «богочеловечеством».

Критики Соловьева также отмечают его приверженность идее синтеза христианства и иудаизма («иудеохристианство») , неприязнь по отношению к византийской цивилизации, увлечения мистицизмом и даже оккультизмом, склонность к пантеизму, вера в «светлое будущее» человечества на земле (что граничило с ересью хилиазма), понимание истории как «христианского прогресса» и т.п. При этом, по мнению критиков, степень вины Соловьева возрастает в связи с тем, что он заразил своими ересями многих мыслителей и молодежь того времени.

Мы можем заметить, что Соловьев не был лишь мишенью критики. При своей жизни он сам активно нападал на некоторых современников. Например, на славянофилов, идеи которых об уникальности России явно шли в разрез с его теорией «вселенской теократии». Или на Н.Я. Данилевского, который в своей книге «Россия и Европа» показал, что никакого «всечеловечества» нет и быть не может, а мир представляет собой совокупность очень разных цивилизаций («культурно-исторических типов»). Соловьев выступил с резкой критикой того строя, который существовал в Византии (прежде всего, статья «Византизм и Россия» — 1896). Соловьев фактически нанес удар по идеям своего друга К.Н. Леонтьева, который полагал, что заимствование опыта государственного строительства Византии («византизм») может спасти Россию от грядущей катастрофы. Соловьев не просто критиковал Византию, он категорически отрицал необходимость каких-либо заимствований опыта Второго Рима, предлагал идти по проторенной дороге Западной Европы. И в этом смысле для Соловьева Петр Первый был образцовым правителем. За подобного рода симпатии Соловьев получил титул 100-процентного «западника». Дружеские и творческие отношения между двумя мыслителями прекратились.

Справедливости ради следует сказать, что от ряда своих заблуждений Соловьев отказался в конце своей жизни. Прежде всего, он разочаровался в своем проекте «вселенской теократии», стал более трезво и критично относиться к католицизму и т.п. От мечты о «светлом будущем» и веры в «христианский прогресс» Соловьев перешел к эсхатологическим размышлениям о конце земной жизни (антихрист, апокалипсис). Эти размышления нашли свое отражение в его последней крупной работе «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1900). Кстати, многие современники (Е. Трубецкой, Н. Бердяев, К. Мочульский) сразу же заметили, насколько «Три разговора» отличаются от предыдущего творчества В. Соловьева. Они оценили работу как своеобразное покаяние философа в своих предыдущих грехах и ересях.

По мнению ряда современных исследователей, в актив Соловьева можно зачислить его идеи о том, что христианство представляет собой не только (и даже не столько) религию индивидуального спасения человека. Настоящее христианство, согласно Соловьеву, немыслимо без социального начала. Христиане могут спасаться лишь через выстраивание правильных (основанных на евангельских принципах) отношений с другими людьми (как христианами, так и нехристианами). Крайне важным условием для спасения человека является правильно устроенное государство. Что касается церкви, то она не должна замыкаться лишь на той жизни, которая велась и ведется в пределах церковной ограды. Она должна оказывать гораздо более активное влияние на все стороны жизни общества. По сути Соловьев сформулировал немало идей, которые в совокупности можно назвать «социальным христианством». Исследователи творчества Соловьева особенно выделяют его вклад в философское осмысление и обоснование права и государства. Не умаляя первенствующей роли нравственных норм в жизни общества, Соловьев исходил из того, что право и государство могут и должны содействовать нравственному прогрессу общества. В этом пункте Соловьев расходился со славянофилами, которые считали главным и единственным условием нравственного прогресса общества христианскую церковь. А развитие правовых институтов в России последние даже рассматривали как угрозу для самобытности русской цивилизации. А К. Леонтьев был одним из резких критиков того, что сегодня мы называем «правовым государством». Константин Николаевич полагал, что русский человек должен бояться не закона, судьи или полицейского, а Бога. А «облагодетельствованная» конституцией Россия очень быстро скатится к революции.

Соловьев решительно дистанцировался от славянофильского идеализма, основанного, как он выразился, на «безобразной смеси фантастических совершенств с дурной реальностью». Равно как и от избыточного морализаторства Льва Толстого, которое, по мнению Соловьева, представляло собой «правовой нигилизм». Но оставим в стороне интересы Соловьева в сфере права и государства. Исследователи творчества Владимира Соловьева крайне редко в список его интересов включают экономику. Это, по нашему мнению, несправедливо. Писал он и об экономике, хотя действительно, немного и редко. Но, как говорится, «редко, но метко». Естественно, не как профессиональный экономист, а как философ.

Коротко об «Оправдании добра» Владимира Соловьева

Хотелось бы восполнить этот пробел. «Меткие» мысли об экономике можно найти в одной из наиболее известных работ Владимира Соловьева «Оправдание добра». Остановимся на ней подробнее. Работа увидела свет в 1897 году. Следует признать, что это произведение — одно из наиболее фундаментальных исследований вопросов этики в истории мировой философской мысли. Те специалисты, которые занимаются изучением творчества Соловьева, ставят указанную работу на первое место среди трудов философа.

Одна из сквозных мыслей работы Соловьева «Оправдание добра» такова: все многообразие проявлений нравственности можно свести к трем основным первичным видам. Эти три вида, изначально присущие природе человека (совесть), соответствуют трем видам чувств: чувству стыда, чувству жалости и чувству благоговения перед высшими силами. Уровень нравственности, соответственно, определяется степенью: господства человека над материальной чувственностью (аскетическое начало нравственности), солидарности с другими людьми (готовность человека жертвовать ради других, альтруизм), внутреннего подчинения сверхчеловеческому началу (религиозное начало в нравственности). Все остальные конкретные проявления нравственности (или, наоборот, безнравственности) представляют собой производные формы и комбинации трех указанных «первичных» видов.

Книга «Оправдание добра» представляла собой лишь первую часть задуманной Соловьевым обширной трилогии, посвященной вопросам так называемого «всеединства», «всечеловечества» и «вселенской теократии». Соловьев вынашивал проект объединения человечества на почве единой веры всех людей в Бога. В качестве такого единого для человечества духовно-религиозного «общего знаменателя» Владимир Сергеевич рассматривал христианство. Причем, судя по многим его замечаниям и намекам, он готов был на то, чтобы таким «знаменателем» стало христианство в его католическом варианте — так называемое «неортодоксальное» христианство. В проекте Соловьева просматривались явные признаки ереси экуменизма . Впрочем, это была даже не ересь, а лишь мечтательное прожектерство. Оно не получило должного обоснования в трудах Соловьева. И не могло получить, поскольку идея вселенской христианской теократии противоречила духу и догматам христианства. Соловьев рассматривает добро как онтологическое явление, добро развивается необходимо и независимо от различения между добром и злом. Исторический прогресс не связан с христианством и с судьбой отдельной личности, а представляет собой саморазвитие мира. Соловьев считал, что мир «запрограммирован» на развитие в направлении универсального блага — пресловутого «всеединства». Создается впечатление, что работа «Оправдание добра» писалась Соловьевым с одной-единственной целью — обосновать захватившую его еще в молодости идею «всечеловечества», «всеединства». Идея «всеединства» подвергалась критике (по нашему мнению, достаточно справедливой) и в годы жизни Соловьева, и после его смерти. По мнению некоторых исследователей, было бы неправильно назвать теории Соловьева «христианской философией», ведь в них сильны и нехристианские идеи, в них много от пантеизма.

В.С. Соловьёв был, действительно, верующим человеком, но в его синтетический замысел входило включение и таких положений, которые несовместимы с христианством. А.Ф. Лосев (1893-1998) писал о том, что теоретические работы мыслителя являются классическими по форме, но небезупречными по смыслу: Соловьёву не удалось избегнуть пантеистических, гностических и неоплатонических тенденций. Имеются и более жесткие оценки учения В. Соловьева о нравственности. Вот что например пишет автор материала под названием «Оправдание добра (1897 г.)», размещенного на сайте «Антимодернизм.ру» (предположительно автор — Роман Вершилло): «Как и в других своих сочинениях, в «ОД» («Оправдание добра» — В.К.) Соловьев выступает как последовательный монист, ставящий знак существенного тождества между духовным и — телесным, общим и — единичным, личным и — общественным. Мир — это материальная и «сверхматериальная» тотальность, бытийный монолит. Существует лишь одна субстанция (здесь Соловьев следует Спинозе), которая противопоставляется разрозненности личностей, предметов и явлений наличного бытия. В.С. Соловьев не делает различия между реальностью и фантазией, истиной и ложью. И поэтому он признает эволюцию и отрицает ее, говорит о личности и о душе, и отрицает и то и другое, употребляет слова «добро» и «зло» и сливает их друг с другом. В целом, вывод Соловьева в «ОД» сводится к тому, что неизбежный прогресс происходит внутри неподвижного бытийного монолита, или, что для Соловьева одно и то же, такой прогресс не происходит, потому что внутри «всеединства» развитие невозможно. С точки зрения этого бессмысленного учения не нужны ни личность, ни свобода воли, ни различение добра и зла, ни философия, ни Христианская религия. Онтологическая «нравственность» превосходит вообще всё отдельное и осмысленное просто потому, что она есть и без остатка совпадает с материальным бытием» .

Я не являюсь философом, поэтому углубляться в разбор философских заблуждений (граничащих, по мнению авторитетных богословов, с ересями) Соловьева не буду. Вместе с тем, Владимир Соловьев в работе «Оправдание добра» высказал много интересных идей, относящихся к сфере смежных (вроде бы даже периферийных) интересов философа. В том числе к сфере экономики. И здесь мы находим много полезного и поучительного. Хочу отметить, что многие русские мыслители конца 19-начала 20 века обратились к теме экономики, чего ранее не наблюдалось. Начиная с Федора Достоевского, они стали говорить об «экономическом материализме» как отличительной черте русского общества того времени. Требовалось осмысление «экономического материализма».

Экономике посвящена, прежде всего, глава 16 «Экономический вопрос с нравственной точки зрения». Отдельные мысли по экономике встречаются и в других, особенно последних главах. Итак, начнем анализ 16 главы работы, последовательно двигаясь по тексту.

О нравственных и экономических корнях национального и уголовного вопросов

Обратим внимание, что 16-й главе «Оправдания добра» предшествуют главы, которые называются: «Национальный вопрос с нравственной точки зрения» (глава 14) и «Уголовный вопрос с нравственной точки зрения» (глава 15). Продолжая разговор, начатый в этих главах, Владимир Соловьев в 16 главе говорит о том, что национальные конфликты и уголовная преступность имеют часто причины экономические. Лишь на поверхности все это выглядит как межэтническая вражда и уголовные преступления человека против человека (убийства, грабежи, разбой и т.д.). За всем этим, как отмечает Соловьев, стоит причина экономическая: «Если бы люди и народы научились ценить чужие национальные особенности, как свои собственные, если бы, далее, в каждом народе преступные личные элементы были по возможности исправлены перевоспитанием и разумною опекой с полным упразднением всех остатков уголовной свирепости, этим нравственным решением вопроса национального и вопроса уголовного не была бы еще устранена важная причина и народной вражды, и преступности — причина экономическая (курсив мой — В.К.)» .

В предыдущих двух главах Соловьев рассуждал о том, как, исправляя нравы общества, можно добиться если не исчезновения национальной розни и уголовных преступлений, то, по крайней мере, ослабления остроты этих двух проблем. А теперь, он еще говорит о необходимости устранения причин экономического порядка. Впрочем, данный вывод философа не оригинален. Уже целая плеяда буржуазных и социалистических авторов в духе философии экономического материализма говорила о том же. Правда, некоторые авторы перегибали палку, утверждая, например, что национальных (а также религиозных) войн давно уже в мире не осталось. Войны идут за экономические интересы (передел рынков, источники сырья, сферы приложения капитала), а национальные (и религиозные) лозунги этих войн — лишь прикрытие чьих-то экономических интересов. Именно такой крайней точки зрения придерживался, например, В.И. Ленин (она наиболее ярко представлена в его работе «Империализм, как высшая стадия капитализма»).

Позиция Соловьева намного тоньше и глубже. Признавая экономические причины межнациональной розни и уголовной преступности, он утверждает, что экономические причины, в свою очередь, имеют нравственные первопричины: «Это дурное воздействие экономических условий современного человечества на состояние национального и уголовного вопроса зависит, конечно, от того, что это положение само по себе страдает нравственным недугом. Его ненормальность обнаруживается в самой экономической области, поскольку здесь все более и более выступает вражда общественных классов из-за имуществ, грозящая во многих странах Западной Европы и Америки открытою борьбою не на живот, а на смерть». Корень всех социальных проблем — один, вернее единый. Так учат святые отцы, так написано в Священном Писании. Апостол Павел говорил: «Корень всех зол — сребролюбие». А с тем, что в конце 19 века классовая борьба на экономической почве в Западной Европе и Соединенных Штатах Северной Америки обострялась и угрожала стабильности тогдашнего общественного строя, можно полностью согласиться. Это был строй капитализма, в котором сребролюбие стало высшим смыслом жизни. Владимир Соловьев уже ощущал плоды развития «русского» капитализма с 1860-х гг., когда начались реформы Александра II. Он высказывал опасения, что классовая борьба в России может перерасти в революцию. Поэтому экономический вопрос философа волновал не как отвлеченная научная проблема, а как вызов грядущего ХХ века (до которого он не успел дожить). Судя по целому ряду работ Соловьева, он видел главную опасность во внутренних социальных и классовых конфликтах стран Западной Европы, Америки, России. Угрозы мировой войны он не видел (и даже полагал, что такая война мало вероятна). О необходимости выработки позиции Восточной Церкви по социальным вопросам.

Евангелие (да и просто совесть) диктуют человеку необходимость накормить и обогреть голодного и холодного. А если таких голодных и холодных миллионы? — задается вопросом Соловьев. Тут два варианта поведения. Либо вообще забыть о делах благотворительности и помощи. Либо пытаться делать что-то для того, чтобы можно было накормить и обогреть миллионы страждущих людей. Но во втором случае человек неизбежно будет вовлечен в решение социальных проблем. Значит, христианин обречен на то, чтобы быть существом социальным. Т.е. думать о лучшем устроении общества и участвовать в этом устроении. Причем солидарно с другими людьми, которым голос совести подсказывает делать то же самое. Поскольку вся проблема добра рассматривается не с позиций холодного рационализма, а с позиций христианства, то фактически Соловьев призывает к тому, чтобы у христианства как сообщества людей была своя социальная политика:

«Для человека, стоящего на нравственной точке зрения, так же невозможно принимать участие в этой социально-экономической вражде, как и во вражде между нациями и племенами. И вместе с тем невозможно для него оставаться равнодушным к материальному положению его ближних. Если элементарное нравственное чувство жалости, получившее свою высшую санкцию в евангелии, требует от нас накормить голодного, напоить жаждущего и согреть зябнущего, то это требование, конечно, не теряет своей силы тогда, когда эти голодные и зябнущие считаются миллионами, а не единицами. И если я один этим миллионам помочь не могу, а следовательно, и не обязан, то я могу и обязан помогать им вместе с другими, моя личная обязанность переходит в собирательную — не в чужую, а в мою же собственную, более широкую обязанность, как участника в собирательном целом и его общей задаче».

Соловьев был один из первых русских мыслителей, который задался вопросом: почему у Восточной Церкви нет своей внятной позиции по социальным вопросам? В отличие, скажем, от католической церкви, где вопросы социальной жизни во времена Соловьева уже достаточно подробно исследовались католическими теологами и разъяснялись в папских энцикликах Римского престола .

Можно предположить, что вдумчивые православные богословы видят и понимают тонкие связи между христианством и Церковью, с одной стороны, и социальной сферой и социальным поведением человека, с другой. Но миллионам рядовых христиан надо дать простое и убедительное понимание того, как относиться к событиям социальной жизни и как выстраивать собственную жизнь в большом социуме (следует отметить, что с пониманием о жизни в малом социуме — семье дело обстояло намного лучше). Во времена Соловьева в воздухе уже витала идея разработки документа, который можно было бы назвать социальной концепцией Русской православной церкви. Что-то наподобие простого закона, который был дан Богом Моисею для обуздания жестоковыйного еврейского народа. Соловьев в «Оправдании добра» фактически делал наброски такого документа.

Соловьев оправдание добра

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *