У войны не женское лицо

Светлана Алексиевич.

© Светлана Алексиевич, 2013

© «Время», 2013

– Когда впервые в истории женщины появились в армии?

– Уже в IV веке до нашей эры в Афинах и Спарте в греческих войсках воевали женщины. Позже они участвовали в походах Александра Македонского.

Русский историк Николай Карамзин писал о наших предках: «Славянки ходили иногда на войну с отцами и супругами, не боясь смерти: так при осаде Константинополя в 626 году греки нашли между убитыми славянами многие женские трупы. Мать, воспитывая детей, готовила их быть воинами».

– А в новое время?

– Впервые – в Англии в 1560–1650 годы стали формировать госпитали, в которых служили женщины-солдаты.

– Что произошло в ХХ веке?

– Начало века… В Первую мировую войну в Англии женщин уже брали в Королевские военно-воздушные силы, был сформирован Королевский вспомогательный корпус и женский легион автотранспорта – в количестве 100 тысяч человек.

В России, Германии, Франции многие женщины тоже стали служить в военных госпиталях и санитарных поездах.

А во время Второй мировой войны мир стал свидетелем женского феномена. Женщины служили во всех родах войск уже во многих странах мира: в английской армии – 225 тысяч, в американской – 450–500 тысяч, в германской – 500 тысяч…

В Советской армии воевало около миллиона женщин. Они овладели всеми военными специальностями, в том числе и самыми «мужскими». Даже возникла языковая проблема: у слов «танкист», «пехотинец», «автоматчик» до того времени не существовало женского рода, потому что эту работу еще никогда не делала женщина. Женские слова родились там, на войне…

Из разговора с историком

Человек больше войны (из дневника книги)

Миллионы убитых задешево

Протоптали тропу в темноте…

Осип Мандельштам

1978–1985 гг

Пишу книгу о войне…

Я, которая не любила читать военные книги, хотя в моем детстве и юности у всех это было любимое чтение. У всех моих сверстников. И это неудивительно – мы были дети Победы. Дети победителей. Первое, что я помню о войне? Свою детскую тоску среди непонятных и пугающих слов. О войне вспоминали всегда: в школе и дома, на свадьбах и крестинах, в праздники и на поминках. Даже в детских разговорах. Соседский мальчик однажды спросил меня: «А что люди делают под землей? Как они там живут?». Нам тоже хотелось разгадать тайну войны.

Тогда и задумалась о смерти… И уже никогда не переставала о ней думать, для меня она стала главной тайной жизни.

Все для нас вело начало из того страшного и таинственного мира. В нашей семье украинский дедушка, мамин отец, погиб на фронте, похоронен где-то в венгерской земле, а белорусская бабушка, папина мама, умерла от тифа в партизанах, двое ее сыновей служили в армии и пропали без вести в первые месяцы войны, из троих вернулся один.

Мой отец. Одиннадцать дальних родственников вместе с детьми немцы сожгли заживо – кого в своей хате, кого в деревенской церкви. Так было в каждой семье. У всех.

Деревенские мальчишки долго еще играли в «немцев» и «русских». Кричали немецкие слова: «Хенде хох!», «Цурюк», «Гитлер капут!».

Мы не знали мира без войны, мир войны был единственно знакомым нам миром, а люди войны – единственно знакомыми нам людьми. Я и сейчас не знаю другого мира и других людей. А были ли они когда-нибудь?

* * *

Деревня моего детства после войны была женская. Бабья. Мужских голосов не помню. Так у меня это и осталось: о войне рассказывают бабы. Плачут. Поют, как плачут.

В школьной библиотеке – половина книг о войне. И в сельской, и в райцентре, куда отец часто ездил за книгами. Теперь у меня есть ответ – почему. Разве случайно? Мы все время воевали или готовились к войне. Вспоминали о том, как воевали. Никогда не жили иначе, наверное, и не умеем. Не представляем, как жить по-другому, этому нам надо будет когда-нибудь долго учиться.

В школе нас учили любить смерть. Мы писали сочинения о том, как хотели бы умереть во имя… Мечтали…

А голоса на улице кричали о другом, манили больше.

Я долго была книжным человеком, которого реальность пугала и притягивала. От незнания жизни появилось бесстрашие. Теперь думаю: будь я более реальным человеком, могла ли бы кинуться в такую бездну? От чего все это было – от незнания? Или от чувства пути? Ведь чувство пути есть…

Долго искала… Какими словами можно передать то, что я слышу? Искала жанр, который бы отвечал тому, как вижу мир, как устроен мой глаз, мое ухо.

Однажды попала в руки книга «Я – из огненной деревни» А. Адамовича, Я. Брыля, В. Колесника. Такое потрясение испытала лишь однажды, читая Достоевского. А тут – необычная форма: роман собран из голосов самой жизни. из того, что я слышала в детстве, из того, что сейчас звучит на улице, дома, в кафе, в троллейбусе. Так! Круг замкнулся. Я нашла то, что искала. Предчувствовала.

Алесь Адамович стал моим учителем…

Два года не столько встречалась и записывала, сколько думала. Читала. О чем будет моя книга? Ну, еще одна книга о войне… Зачем? Уже были тысячи войн – маленькие и большие, известные и неизвестные. А написано о них еще больше. Но… Писали мужчины и о мужчинах – это стало понятно сразу. Все, что нам известно о войне, мы знаем с «мужского голоса». Мы все в плену «мужских» представлений и «мужских» ощущений войны. «Мужских» слов. А женщины молчат. Никто же, кроме меня, не расспрашивал мою бабушку. Мою маму. Молчат даже те, кто был на фронте. Если вдруг начинают вспоминать, то рассказывают не «женскую» войну, а «мужскую». Подстраиваются под канон. И только дома или, всплакнув в кругу фронтовых подруг, они начинают говорить о своей войне, мне незнакомой. Не только мне, всем нам. В своих журналистских поездках не раз была свидетельницей, единственной слушательницей совершенно новых текстов. И испытывала потрясение, как в детстве. В этих рассказах проглядывал чудовищный оскал таинственного… Когда женщины говорят, у них нет или почти нет того, о чем мы привыкли читать и слышать: как одни люди героически убивали других и победили. Или проиграли. Какая была техника и какие генералы. Женские рассказы другие и о другом. У «женской» войны свои краски, свои запахи, свое освещение и свое пространство чувств. Свои слова. Там нет героев и невероятных подвигов, там есть просто люди, которые заняты нечеловеческим человеческим делом. И страдают там не только они (люди!), но и земля, и птицы, и деревья. Все, кто живут вместе с нами на земле. Страдают они без слов, что еще страшнее.

Но почему? – не раз спрашивала я у себя. – Почему, отстояв и заняв свое место в когда-то абсолютно мужском мире, женщины не отстояли свою историю? Свои слова и свои чувства? Не поверили сами себе. От нас скрыт целый мир. Их война осталась неизвестной…

Хочу написать историю этой войны. Женскую историю.

После первых встреч…

Удивление: военные профессии у этих женщин – санинструктор, снайпер, пулеметчица, командир зенитного орудия, сапер, а сейчас они – бухгалтеры, лаборантки, экскурсоводы, учительницы… Несовпадение ролей – там и здесь. Вспоминают как будто не о себе, а о каких-то других девчонках. Сегодня сами себе удивляются. И на моих глазах «очеловечивается» история, становится похожей на обычную жизнь. Появляется другое освещение.

Встречаются потрясающие рассказчицы, у них в жизни есть страницы, которые могут соперничать с лучшими страницами классики. Человек так ясно видит себя сверху – с неба, и снизу – с земли. Перед ним весь путь вверх и путь вниз – от ангела к зверю. Воспоминания – это не страстный или бесстрастный пересказ исчезнувшей реальности, а новое рождение прошлого, когда время поворачивает вспять. Прежде всего это – творчество. Рассказывая, люди творят, «пишут» свою жизнь. Бывает, что и «дописывают» и «переписывают». Тут надо быть начеку. На страже. В то же время боль расплавляет, уничтожает любую фальшь. Слишком высокая температура! Искреннее, убедилась я, ведут себя простые люди – медсестры, повара, прачки… Они, как бы это точнее определить, из себя достают слова, а не из газет и прочитанных книг – не из чужого. А только из своих собственных страданий и переживаний. Чувства и язык образованных людей, как это ни странно, часто больше подвержены обработке временем. Его общей шифровке. Заражены вторичным знанием. Мифами. Часто приходится долго идти, разными кругами, чтобы услышать рассказ о «женской» войне, а не о «мужской»: как отступали, наступали, на каком участке фронта… Требуется не одна встреча, а много сеансов. Как настойчивому портретисту.

Долго сижу в незнакомом доме или квартире, иногда целый день. Пьем чай, примеряем недавно купленные кофточки, обсуждаем прически и кулинарные рецепты. Рассматриваем вместе фотографии внуков. И вот тогда… Через какое-то время, никогда не узнаешь, через какое и почему, вдруг наступает тот долгожданный момент, когда человек отходит от канона – гипсового и железобетонного, как наши памятники – и идет к себе. В себя. Начинает вспоминать не войну, а свою молодость. Кусок своей жизни… Надо поймать этот момент. Не пропустить! Но часто после длинного дня, заполненного словами, фактами, слезами, остается в памяти только одна фраза (но какая!): «Я такая маленькая пошла на фронт, что за войну даже подросла». Ее и оставляю в записной книжке, хотя на магнитофоне накручены десятки метров. Четыре-пять кассет…

Что мне помогает? Помогает то, что мы привыкли жить вместе. Сообща. Соборные люди. Все у нас на миру – и счастье, и слезы. Умеем страдать и рассказывать о страдании. Страдание оправдывает нашу тяжелую и нескладную жизнь. Для нас боль – это искусство. Должна признать, женщины смело отправляются в этот путь…

Как они встречают меня?

Зовут: «девочка», «доченька», «деточка», наверное, будь я из их поколения, они держались бы со мной иначе. Спокойно и равноправно. Без радости и изумления, которые дарит встреча молодости и старости. Это очень важный момент, что тогда они были молодые, а сейчас вспоминают старые. Через жизнь вспоминают – через сорок лет. Осторожно открывают мне свой мир, щадят: «Сразу после войны вышла замуж. Спряталась за мужа. За быт, за детские пеленки. Охотно спряталась. И мама просила: “Молчи! Молчи! Не признавайся”. Я выполнила свой долг перед Родиной, но мне печально, что я там была. Что я это знаю… А ты – совсем девочка. Тебя мне жалко…». Часто вижу, как они сидят и прислушиваются к себе. К звуку своей души. Сверяют его со словами. С долгими годами человек понимает, что вот была жизнь, а теперь надо смириться и приготовиться к уходу. Не хочется и обидно исчезнуть просто так. Небрежно. На ходу. И когда он оглядывается назад, в нем присутствует желание не только рассказать о своем, но и дойти до тайны жизни. Самому себе ответить на вопрос: зачем это с ним было? Он смотрит на все немного прощальным и печальным взглядом… Почти оттуда… Незачем уже обманывать и обманываться. Ему уже понятно, что без мысли о смерти в человеке ничего нельзя разглядеть. Тайна ее существует поверх всего.

Война слишком интимное переживание. И такое же бесконечное, как и человеческая жизнь…

Один раз женщина (летчица) отказалась со мной встретиться. Объяснила по телефону: «Не могу… Не хочу вспоминать. Я была три года на войне… И три года я не чувствовала себя женщиной. Мой организм омертвел. Менструации не было, почти никаких женских желаний. А я была красивая… Когда мой будущий муж сделал мне предложение… Это уже в Берлине, у рейхстага… Он сказал: “Война кончилась. Мы остались живы. Нам повезло. Выходи за меня замуж”. Я хотела заплакать. Закричать. Ударить его! Как это замуж? Сейчас? Среди всего этого – замуж? Среди черной сажи и черных кирпичей… Ты посмотри на меня… Посмотри – какая я! Ты сначала сделай из меня женщину: дари цветы, ухаживай, говори красивые слова. Я так этого хочу! Так жду! Я чуть его не ударила… Хотела ударить… А у него была обожженная, багровая одна щека, и я вижу: он все понял, у него текут слезы по этой щеке. По еще свежим рубцам… И сама не верю тому, что говорю: “Да, я выйду за тебя замуж”.

Простите меня… Не могу…».

Я ее поняла. Но это тоже страничка или полстранички будущей книги.

Тексты, тексты. Повсюду – тексты. В городских квартирах и деревенских хатах, на улице и в поезде… Я слушаю… Все больше превращаюсь в одно большое ухо, все время повернутое к другому человеку. «Читаю» голос.

Человек больше войны…

Запоминается именно то, где он больше. Им руководит там что-то такое, что сильнее истории. Мне надо брать шире – писать правду о жизни и смерти вообще, а не только правду о войне. Задать вопрос Достоевского: сколько человека в человеке, и как этого человека в себе защитить? Несомненно, что зло соблазнительно. Оно искуснее добра. Притягательнее. Все глубже погружаюсь в бесконечный мир войны, все остальное слегка потускнело, стало обычнее, чем обычно. Грандиозный и хищный мир. Понимаю теперь одиночество человека, вернувшегося оттуда. Как с другой планеты или с того света. У него есть знание, которого у других нет, и добыть его можно только там, вблизи смерти. Когда он пробует что-то передать словами, у него ощущение катастрофы. Человек немеет. Он хочет рассказать, остальные хотели бы понять, но все бессильны.

Они всегда в ином пространстве, чем слушатель. Их окружает невидимый мир. По меньшей мере три человека участвуют в разговоре: тот, кто рассказывает сейчас, этот же человек, каким он был тогда, в момент события, – и я. Моя цель – прежде всего добыть правду тех лет. Тех дней. Без подлога чувств. Сразу после войны человек рассказал бы одну войну, через десятки лет, конечно, у него что-то меняется, потому что он складывает в воспоминания уже всю свою жизнь. Всего себя. То, как он жил эти годы, что читал, видел, кого встретил. Наконец, счастлив он или несчастлив. Разговариваем с ним наедине, или рядом еще кто-то есть. Семья? Друзья – какие? Фронтовые друзья – это одно, все остальные – другое. Документы – живые существа, они меняются и колеблются вместе с нами, из них без конца можно что-то доставать. Что-то новое и необходимое нам именно сейчас. В эту минуту. Что мы ищем? Чаще всего не подвиги и геройство, а маленькое и человеческое, нам самое интересное и близкое. Ну, что больше всего хотелось бы мне узнать, например, из жизни Древней Греции… Истории Спарты… Я хотела бы прочитать, как и о чем тогда люди разговаривали дома. Как уходили на войну. Какие слова говорили в последний день и в последнюю ночь перед расставанием своим любимым. Как провожали воинов. Как ждали их с войны… Не героев и полководцев, а обычных юношей…

История – через рассказ ее никем не замеченного свидетеля и участника. Да, меня это интересует, это я хотела бы сделать литературой. Но рассказчики – не только свидетели, меньше всего свидетели, а актеры и творцы. Невозможно приблизиться к реальности вплотную, лоб в лоб. Между реальностью и нами – наши чувства. Понимаю, что имею дело с версиями, у каждого своя версия, а уже из них, из их количества и пересечений, рождается образ времени и людей, живущих в нем. Но я бы не хотела, чтобы о моей книге сказали: ее герои реальны, и не более того. Это, мол, история. Всего лишь история.

Пишу не о войне, а о человеке на войне. Пишу не историю войны, а историю чувств. Я – историк души. С одной стороны, исследую конкретного человека, живущего в конкретное время и участвовавшего в конкретных событиях, а с другой стороны, мне надо разглядеть в нем вечного человека. Дрожание вечности. То, что есть в человеке всегда.

Мне говорят: ну, воспоминания – это и не история, и не литература. Это просто жизнь, замусоренная и не очищенная рукой художника. Сырой материал говорения, в каждом дне его полно. Всюду валяются эти кирпичи. Но кирпичи еще не храм! Но для меня все иначе… Именно там, в теплом человеческом голосе, в живом отражении прошлого скрыта первозданная радость и обнажен неустранимый трагизм жизни. Ее хаос и страсть. Единственность и непостижимость. Там они еще не подвергнуты никакой обработке. Подлинники.

Я строю храмы из наших чувств… Из наших желаний, разочарований. Мечтаний. Из того, что было, но может ускользнуть.

Еще раз о том же… Меня интересует не только та реальность, которая нас окружает, но и та, что внутри нас. Мне интересно не само событие, а событие чувств. Скажем так – душа события. Для меня чувства – реальность.

А история? Она – на улице. В толпе. Я верю, что в каждом из нас – кусочек истории. У одного – полстранички, у другого – две-три. Мы вместе пишем книгу времени. Каждый кричит свою правду. Кошмар оттенков. И надо все это расслышать, и раствориться во всем этом, и стать этим всем. И в то же время не потерять себя. Соединить речь улицы и литературы. Сложность ещё в том, что о прошлом мы говорим сегодняшним языком. Как передать им чувства тех дней?

С утра телефонный звонок: «Мы с вами не знакомы… Но я приехала из Крыма, звоню с железнодорожного вокзала. Далеко ли это от вас? Хочу рассказать вам свою войну…».

Так?!

А мы собрались с моей девочкой поехать в парк. Покататься на карусели. Как объяснить шестилетнему человечку, чем я занимаюсь. Она недавно у меня спросила: «Что такое – война?». Как ответить… Я хочу отпустить ее в этот мир с ласковым сердцем и учу, что нельзя просто так цветок сорвать. Жалко божью коровку раздавить, оторвать у стрекозы крылышко. А как объяснить ребенку войну? Объяснить смерть? Ответить на вопрос: почему там убивают? Убивают даже маленьких, таких, как она. Мы, взрослые, как бы в сговоре. Понимаем, о чем идет речь. А вот – дети? После войны мне как-то родители это объяснили, а я своему ребенку уже не могу объяснить. Найти слова. Война нам нравится все меньше, нам все труднее найти ей оправдание. Для нас это уже просто убийство. Во всяком случае, для меня это так.

Написать бы такую книгу о войне, чтобы от войны тошнило, и сама мысль о ней была бы противна. Безумна. Самих генералов бы тошнило…

Мои друзья-мужчины (в отличие от подруг) ошарашены такой «женской» логикой. И я опять слышу «мужской» аргумент: «Ты не была на войне». А может быть, это и хорошо: мне неведома страсть ненависти, у меня нормальное зрение. Невоенное, немужское.

В оптике есть понятие «светосила» – способность объектива хуже-лучше зафиксировать уловленное изображение. Так вот, женская память о войне самая «светосильная» по напряжению чувств, по боли. Я бы даже сказала, что «женская» война страшнее «мужской». Мужчины прячутся за историю, за факты, война их пленяет как действие и противостояние идей, различных интересов, а женщины захвачены чувствами. И еще – мужчин с детства готовят, что им, может быть, придется стрелять. Женщин этому не учат… они не собирались делать эту работу… И они помнят другое, и иначе помнят. Способны увидеть закрытое для мужчин. Еще раз повторю: их война – с запахом, с цветом, с подробным миром существования: «дали нам вещмешки, мы пошили из них себе юбочки»; «в военкомате в одну дверь зашла в платье, а в другую вышла в брюках и гимнастерке, косу отрезали, на голове остался один чубчик…»; «немцы расстреляли деревню и уехали… Мы пришли на то место: утоптанный желтый песок, а поверху – один детский ботиночек…». Не раз меня предупреждали (особенно мужчины-писатели): «Женщины тебе напридумывают. Насочиняют». Но я убедилась: такое нельзя придумать. У кого-то списать? Если это можно списать, то только у жизни, у нее одной такая фантазия.

О чем бы женщины ни говорили, у них постоянно присутствует мысль: война – это прежде всего убийство, а потом – тяжелая работа. А потом – и просто обычная жизнь: пели, влюблялись, накручивали бигуди…

В центре всегда то, как невыносимо и не хочется умирать. А еще невыносимее и более неохота убивать, потому что женщина дает жизнь. Дарит. Долго носит ее в себе, вынянчивает. Я поняла, что женщинам труднее убивать.

Мужчины… Они неохотно впускают женщин в свой мир, на свою территорию.

На Минском тракторном заводе искала женщину, она служила снайпером. Была знаменитым снайпером. О ней писали не раз во фронтовых газетах. Номер домашнего телефона мне дали в Москве ее подруги, но старый. Фамилия тоже у меня была записана девичья. Пошла на завод, где, как я знала, она работает, в отделе кадров, и услышала от мужчин (директора завода и начальника отдела кадров): «Мужчин, что ли, не хватает? Зачем вам эти женские истории. Женские фантазии…». Мужчины боялись, что женщины какую-то не ту войну расскажут.

Была в одной семье… Воевали муж и жена. Встретились на фронте и там же поженились: «Свадьбу свою отпраздновали в окопе. Перед боем. А белое платье я себе пошила из немецкого парашюта». Он – пулеметчик, она – связная. Мужчина сразу отправил женщину на кухню: «Ты нам что-нибудь приготовь». Уже и чайник вскипел, и бутерброды нарезаны, она присела с нами рядом, муж тут же ее поднял: «А где клубника? Где наш дачный гостинец?». После моей настойчивой просьбы неохотно уступил свое место со словами: «Рассказывай, как я тебя учил. Без слез и женских мелочей: хотелось быть красивой, плакала, когда косу отрезали». Позже она мне шепотом призналась: «Всю ночь со мной штудировал том “Истории Великой Отечественной войны”. Боялся за меня. И сейчас переживает, что не то вспомню. Не так, как надо».

Так было не один раз, не в одном доме.

Да, они много плачут. Кричат. После моего ухода глотают сердечные таблетки. Вызывают «скорую». Но все равно просят: «Ты приходи. Обязательно приходи. Мы так долго молчали. Сорок лет молчали…»

  • Авторы
  • Резюме
  • Файлы
  • Ключевые слова
  • Литература

Латкина Т.В. 1 1 Камышинский технологический институт (филиал) Волгоградского государственного технического универси-тета Исследован роман голосов С. Алексиевич «У войны не женское лицо». Проведен сопоставительный ана-лиз контекста с воспоминаниями участницы Сталинградской битвы Зои Александровны Троицкой – жительницы города Камышина до событий Великой Отечественной войны и ныне. Выявлено, что в произведении являет себя новое осмысление проблемы личности в литературе, углубленный интерес к внутреннему миру женщины. В поле зрения писателя оказывается душевное состояние человека, пре-терпевшего огромные потрясения, и оно помогает постичь то, что происходило с обществом в целом. Факты биографии отдельных героинь сливаются в одно сложнейшее жизненное хитросплетение. Прове-денное исследование позволяет прийти к выводу, что «роман голосов» можно назвать синтетической биографией, так как он представляет процесс накопления женщиной опыта, принадлежащего отдельной личности и всей эпохе, автор остановил выбор на таких свидетельствах очевидцев, которые объективно говорят о субъективном восприятии страшных событий войны, позволяют создать целостную картину происходящего. 123 KB воспоминания очевидцев. контекст сопоставительный анализ синтетическая автобиография 1. Алексиевич С. У войны не женское лицо. – М. : Правда, 1988. – 142 с. 2. Словарь русского языка: в 4-х т. / под ред. А.П. Евгеньевой. – М., 1982.– Т.2. 3. Латкина Т.В. Личность автора – создателя художественного текста // Вопросы филоло-гических наук. — 2008. — № 4. — С. 9-11. 4. Латкина Т.В. Языковая картина мира автора // Современные проблемы науки и обра-зования. – 2010. — № 5. – С. 39-45. 5. Попова З.Д. Язык и национальное сознание. Вопросы теории и методологии / З.Д. По-пова, И.А. Стернин. – Воронеж, 2002. – С.26.

С каждым годом события Великой Отечественной войны отдаляются от нас, ныне живущих, и, задумываясь о том, что пришлось пережить советским людям, понимаешь: каждый из них — герой. В 1983 году была написана книга «У войны не женское лицо». Два года она пролежала в издательстве. В чем только представители цензуры не обвиняли журналистку. Роман голосов «У войны не женское лицо» был опубликован в 1985 году. После этого книга не раз переиздавалась у нас и в других странах.

Целью данной работы является исследование произведения Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо» в аспекте соответствия трактовки событий Сталинградской битвы с точки зрения других очевидцев. Материалом исследования послужили воспоминания Зои Александровны Троицкой — ветерана Великой Отечественной войны.

Светлана Алексиевич посвятила «роман голосов» подвигам русской женщины. Сам автор определяет жанр произведения как документальная проза. В основу книги легли свыше 200 женских историй. Этим определяется актуальность проблемы, поскольку произведение является свидетельством эпохи, сыгравшей решающую роль в жизни страны. Научная новизна темы обусловлена малой степенью изученности творчества писателя.

Произведение можно назвать синтетической биографией, так как оно представляет процесс накопления женщиной опыта, принадлежащего отдельной личности и всей эпохе.

«Четыре мучительных года я иду обожженными километрами чужой боли и памяти», собирая рассказы женщин-фронтовиков: медиков, снайперов, летчиц, стрелков, танкистов. На войне не было такой специальности, которая не давалась бы им. Алексиевич на страницах рассказов берёт интервью у самих участниц войны, поэтому каждый — это история героев. Тех, кто воевал и выжил в этой войне. Светлана слушала, отмечая: «Все у них: и слова, и молчание — для меня текст». Делая записи в блокнотах, Алексиевич решила, что не станет за фронтовичек ничего домысливать, угадывать и дописывать. Пусть они говорят…

Светлана Алексиевич пыталась большую историю уменьшить до одного человека, чтобы что-то понять. Но даже в пространстве одной-единственной человеческой души все становилось не только не яснее, но еще более непонятно, чем в большой истории: «Не может быть одно сердце для ненависти, а второе — для любви. У человека оно одно». А женщины хрупкие, нежные — разве они созданы для войны?

С каждой главой, с каждой историей начинаешь мыслить по-другому. Все что нас окружает — это мелочи. Важно другое: видеть своих детей счастливыми, слышать их смех. Засыпать и просыпаться рядом с любимым человеком и знать, что вот он рядом. Видеть солнце, небо, мирное небо.

В произведении являет себя новое осмысление проблемы личности в литературе, углубленный интерес к внутреннему миру женщины . В поле зрения автора душевное состояние человека, претерпевшего огромные потрясения, и оно помогает постичь то, что происходило с обществом в целом. Факты биографии отдельных героинь сливаются в одно сложнейшее жизненное хитросплетение. Доказательством чего является проведенный сопоставительный анализ контекста с воспоминаниями участницы Сталинградской битвы Зои Александровны Троицкой — жительницы города Камышина.

Зоя Александровна рассказывает, что решила добровольцем идти на фронт: «В военкомате дали гимнастёрку, ремни и пилотки, а обувь была своя. Тут же нас одели, взяли мешки, которые нам собрали родители, и собрались в парке…». Сравним, как рассказывает об отправке на фронт героиня романа голосов Мария Ивановна Морозова: «Пришли в военкомат, нас тут же в одну дверь ввели, а в другую вывели: я такую красивую косу заплела, оттуда уже без нее вышла… Без косы… Постригли по-солдатски… И платье забрали. Не успела маме ни платье, ни косу отдать. Она очень просила, чтобы что-то от меня, что-то мое у нее осталось. Тут же нас одели в гимнастерки, пилотки, дали вещмешки и в товарный состав погрузили, на солому. Но солома свежая, она еще полем пахла» .

«Начали прощаться, подошёл паром, нас всех туда согнали. Родители наши остались на крутом берегу. А мы поплыли на тот берег. Нас переправили на тот берег. И мы по этому левому берегу пешком до самого Красного Яра шли. Это как раз поселок напротив Сталинграда» (по воспоминаниям З.Троицкой).

В книге С. Алексиевич продолжает рассказ героиня Елена Ивановна Бабина: «Из Камышина, где мы приняли присягу, по левому берегу Волги шли пешим маршем до самого Капустина Яра. Там размещался запасной полк» . Сухие детали. Сравнивая воспоминания З. Троицкой с событиями романа голосов, понимаем, что автор, вопреки многочисленным упрёкам критиков, в данном случае смягчает трудности момента перехода: «Наше барахло, мешки наши везли на быках, потому что кони в то время были на фронте. И вот это первое наше испытание, потому что многие были в разной обуви, сапоги не у всех были: у кого ботинки, у кого валенки, галоши. Многие ноги натерли. Кто-то отстал от нас, кто-то на машине вперед уехал. Ну, в общем, добрались — двадцать километров прошли пешком. И вот в Капустном Яре часть к Родимцеву, а часть в 138 дивизию отправили. Людников там командовал Иван Ильич».

Девушки всего за несколько дней были обучены. «В Красном Яру десять дней учили связи. Рима радисткой была, а Валя, я и Зина стали телефонистками-связистками» (по воспоминаниям Троицкой). Алексиевич останавливает выбор на воспоминаниях Марии Ивановны Морозовой,вобравших в себя все детали вхождения в военную жизнь: «Стали учиться. Изучали уставы, …маскировку на местности, химзащиту. … С закрытыми глазами научились собирать и разбирать «снайперку», определять скорость ветра, движение цели, расстояние к цели, ячейки копать, ползать по-пластунски» .

Первая встреча со смертью у каждой была своя, но одно их объединяет: страх, который поселяется потом в сердце навсегда, что и твоя жизнь может быть легко оборвана: «Был у меня курьезный случай-первая, так сказать, встреча с немцем. Мы ходили за водой к Волге: там проруб сделали. Бежать довольно далеко за котелками. Была моя очередь. Я побежала, а здесь начался обстрел трассирующими пулями. Страшно, конечно, гул здесь был. До половины добежала, а там воронка от бомбы. Начался обстрел. Я туда прыгнула, а там немец мертвый и я из воронки выскочила. Про воду забыла. Скорее бежать» (по воспоминаниям Троицкой).

Сравним с воспоминаниями рядовой связистки Нины Алексеевны Семеновой: «Прибыли мы к Сталинграду… Там смертные бои шли. Самое смертельное место… Вода и земля были красные… И вот с одного берега Волги нам надо переправиться на другой. … Хотели в резерве оставить, но я такой рев подняла… В первом бою офицеры сталкивали меня с бруствера, я высовывала голову, чтобы все самой видеть. Какое-то любопытство было, детское любопытство… Наив! Командир кричит: «Рядовая Семенова! Рядовая Семенова, ты с ума сошла! Такую мать… Убьет!». Этого я понять не могла: как это меня может убить, если я только приехала на фронт? Я еще не знала, какая смерть обыкновенная и неразборчивая. Ее не упросишь, не уговоришь. Подвозили на старых полуторках народное ополчение. Стариков и мальчиков. Им выдавали по две гранаты и отправляли в бой без винтовки, винтовку надо было добыть в бою. После боя и перевязывать было некого… Все убитые…» .

Клавдия Григорьевна Крохина, старший сержант, снайпер: «Мы залегли, и я наблюдаю. И вот я вижу: один немец приподнялся. Я щелкнула, и он упал. И вот, знаете, меня всю затрясло, меня колотило всю. Я заплакала. Когда по мишеням стреляла — ничего, а тут: как это я убила человека?..» .

Превозмогая себя, они приближали Победу, дорога к которой началась от Сталинграда: «В это время готовилась сдача немца, ультиматумы предъявили, и начали наши выставлять знамена, возводили на обломках универмага. Командующий приехал — Чуйков. По дивизии начал ездить. А 2 февраля сделали митинг и плясали, пели, и обнимались, и орали, и стреляли, и целовались, ой, вот и водку пили ребята. Мы, конечно, не очень пили, но дело в том, что все это было кусочек победы. Это уже была надежда на то, что немцы не пойдут, как они намечали, до Урала. У нас вера была в победу, в то, что мы победим» (Троицкая). И это чувство у каждой участницы войны едино: «Одно лишь помню: крикнули — победа! Весь день стоял крик… Победа! Победа! Братцы! Мы победили… И мы были счастливы! Счастливы!!» .

Есть в книге строки автора о том, что ее волновало больше не описание боевых операций, а жизнь человека на войне, любая мелочь быта. Ведь эти необстрелянные девчонки были готовы к подвигу, но не к жизни на войне. Разве они предполагали, что им придется наматывать портянки, носить сапоги на два — три размера больше, ползать по-пластунски, копать окопы…

Женщины в этой книге сильны, мужественны, честны, но им, прежде всего, нужен мир. Как же много пришлось преодолеть, как же сложно с этими воспоминаниями продолжать свой жизненный путь. Мы искренне гордимся всеми, о ком это произведение и о ком книг не написано. Проведенное исследование позволяет прийти к выводу, что «роман голосов» можно назвать синтетической биографией, так как он представляет процесс накопления женщиной опыта, принадлежащего отдельной личности и всей эпохе, автор остановил выбор на таких свидетельствах очевидцев, которые объективно говорят о субъективном восприятии страшных событий войны, позволяют создать целостную картину происходящего.

Рецензенты:

Брысина Е.В., д.фил.н., профессор, заведующий кафедрой общего и славяно-русского языкознания Волгоградского социально-педагогического университета, г.Волгоград;

Алещенко Е.И., д.фил.н., профессор кафедры общего и славяно-русского языкознания Волгоградского социально-педагогического университета, г.Волгоград

Библиографическая ссылка

Латкина Т.В. К ВОПРОСУ ОБ ОПРЕДЕЛЕНИИ ЖАНРА ПРОИЗВЕДЕНИЯ СВЕТЛАНЫ АЛЕКСИЕВИЧ «У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО» // Современные проблемы науки и образования. – 2015. – № 2-1.;
URL: http://science-education.ru/ru/article/view?id=20682 (дата обращения: 10.03.2019). Предлагаем вашему вниманию журналы, издающиеся в издательстве «Академия Естествознания» (Высокий импакт-фактор РИНЦ, тематика журналов охватывает все научные направления) «Современные проблемы науки и образования» список ВАК ИФ РИНЦ = 0.829 «Фундаментальные исследования» список ВАК ИФ РИНЦ = 1.252 «Современные наукоемкие технологии» список ВАК ИФ РИНЦ = 0.641 «Успехи современного естествознания» список ВАК ИФ РИНЦ = 0.741 «Международный журнал прикладных и фундаментальных исследований» ИФ РИНЦ = 0.731 «Международный журнал экспериментального образования» ИФ РИНЦ = 0.460 «European journal of natural history» ИФ РИНЦ = 1.369 «Международный студенческий научный вестник» ИФ РИНЦ = 0.336 Издание научной и учебно-методической литературы ISBN РИНЦ DOI

Зачем девчонки шли на войну

Оригинальное название главы — «Подрастите, девочки… вы ещё зелёные…».

Десятки рассказов открыли автору правду о войне, которая «уже не вмещалась в короткую и знакомую с детства формулу — мы победили», ведь она собирала не рассказы о подвигах и сражениях, а истории маленьких людей, выброшенных «из просто жизни в эпическую глубину громадного события».

Автору хотелось понять, откуда взялись эти девчонки 1941, что заставило их пойти на войну и убивать наравне с мужчинами. Шестнадца­тилетние, восемна­дца­тилетние девочки рвались на фронт, охотно шли на курсы медсестёр, связисток. Им говорили: «Подрастите, девочки, вы ещё зелёные», но они настаивали и шли на фронт регулировщицами. Многие удирали из дому, ничего не сказав родителям. Они забывали о любви, обрезали косы, надевали мужскую одежду, понимая, что «Родина — это всё, Родину надо защищать», и если не они, то кто…

Брифли бесплатен благодаря рекламе:

Первые дни войны, бесконечное отступление, горящие города… Когда увидели первых захватчиков, проснулось чувство ненависти — «как они могут ходить по нашей земле!». И на фронт или в партизаны шли, не задумываясь, с радостью.

Старый человек боится смерти, а молодой смеётся. Он — бессмертный!

Шли не ради Сталина, а ради своих будущих детей, не хотели покориться врагу и жить на коленях. Шли налегке, веря, что война кончится к осени, и думая о нарядах и духах.

В первые дни военной жизни девочек учили воевать. Дисциплина, устав, ранние подъёмы и изматывающие марши сразу не давались. Нагрузка на женский организм была очень велика — у лётчиц от высоты и перегрузок «живот прямо в позвоночник прижимало», а на кухне котлы приходилось мыть золой и отстирывать солдатское бельё — вшивое, тяжёлое от крови.

Девушки носили ватные штаны, а юбки им выдали только в конце войны. Медсёстры вытаскивали с поля боя раненых, вдвое тяжелее себя. Мария Смирнова за войну вытащила из-под огня 481 раненого, «целый стрелковый батальон».

Санинструктор танковой бригады

Оригинальное название главы — «Одна я вернулась к маме…».

Вскоре Алексиевич перестаёт записывать всех подряд, выбирает женщин разных военных профессий. Нина Вишневская в качестве санинструктора танковой бригады участвовала в одном из сражений Курской Дуги. Девушка-санинструктор в танковых войсках — редкость, обычно там служили мужчины.

Каждый из нас видит жизнь через своё дело, через своё место в жизни или в событии, в котором участвует.

По дороге в Москву, где жила Вишневская, автор разговорилась с соседями по купе. Двое из них воевали, один — сапёром, второй — партизанил. Оба считали, что женщине не место на войне. Женщину-медсестру, спасающую жизни, они ещё могли принять, но не женщину с винтовкой.

Солдаты видели в фронтовых девчонках подруг, сестёр, но не женщин. После войны «они оказались страшно незащищёнными». Женщины, оставшиеся в тылу, видели в них вертихвосток, отправившихся на фронт за женихами, ходя девушки, чаще всего, были честные, чистые. Многие из них так и не вышли замуж.

Аудиокнига «У войны не женское лицо».
Слушайте дома или в дороге.
Бесплатный отрывок: 249 ₽ · 13 ч · реклама Литреса

Нина Вишневская рассказала, как её, маленькую и хрупкую, не хотели брать в танковые войска, где требовались крупные и сильные девушки, способные вытащить мужчину из горящего танка. Нина пробралась на фронт «зайцем», спрятавшись в кузове грузовика.

Санинструкторам в танке места не было, девушки цеплялись за броню, рискуя угодить под гусеницы, чтобы вовремя заметить загоревшийся танк. Из всех своих подружек Нина «одна вернулась к маме».

Переписав рассказ с магнитофонной плёнки, Алексиевич отослала его Вишневской, но та вычеркнула все забавные истории, трогательные мелочи. Она не хотела, чтобы её сын узнал об этой стороне войны, стремилась остаться для него героиней.

В последствии автор «не раз сталкивалась с этими двумя правдами, живущими в одном человеке» — собственной и общей. Порой Алексиевич с трудом удавалось разговорить женщину и услышать рассказ о её личной войне.

Месть за погибшего отца

Оригинальное название главы — «Телефонная трубка не стреляет…».

На контакт с Алексиевич фронтовички идут по-разному. Одни начинают рассказывать сразу, прямо по телефону, другие долго откладывают. Встречи с Валентиной Чудаевой автор ждала несколько месяцев.

Война началась после Валентининого выпускного. Девушка стала связисткой в зенитной части. Узнав о гибели отца, Валентина захотела отомстить, но «телефонная трубка не стреляет», и девушка прорвалась на передовую, окончила трёхмесячные курсы, стала командиром орудия.

Затем Валентину ранило осколком в спину и отбросило в сугроб, где она пролежала несколько часов и отморозила ноги. В госпитале ноги хотели ампутировать, но молодой врач попробовал новый способ лечения — вводил под обмороженную кожу кислород — и ноги удалось сохранить.

От положенного после госпиталя отпуска Валентина отказалась, вернулась в свою часть и День Победы встретила в Восточной Пруссии. Вернулась домой, к мачехе, которая её ждала, хотя и думала, что падчерица вернётся калекой.

Дом — это что-то такое, что больше людей, которые в нём живут, и больше самого дома.

Валентина скрыла, что воевала и была контужена, Вышла замуж за своего, фронтового, переехала в Минск, родила дочь. «Кроме любви, ничего в доме не было», даже мебель подбирали на свалках, но Валентина была счастлива.

Теперь, через сорок лет после войны, женщин-фронтовичек стали чествовать. Валентину приглашают на встречи с иностранцами… И всё, что у неё осталось — это Победа.

Будни военного госпиталя

Оригинальное название главы — «Нас награждали маленькими медалями…».

Почтовый ящик Алексиевич забит письмами. Все хотят рассказать, потому что слишком долго молчали. Многие пишут о послевоенных репрессиях, когда герои войны прямо с фронта попадали в сталинские лагеря.

Охватить всё невозможно, и вдруг неожиданная помощь — приглашение от ветеранов 65 армии генерала Батова, которые собираются раз в год в гостинице «Москва». Алексиевич записывает воспоминания сотрудников военного госпиталя.

«Зелёные» девчонки, окончившие три курса мединститута, спасали людей. Многие из них были «мамиными дочками» и впервые покинули дом. Уставали так, что спали на ходу. Врачи оперировали сутками, засыпали у операционного стола. Девочки не разбирались в наградах, говорили: «Нас награждали маленькими медалями…».

В первые месяцы войны не хватало оружия, люди гибли, не успев выстрелить в врага. Раненные плакали не от боли — от бессилия. Фронтовичек немцы водили перед строем солдат, «показывали: вот, мол, не женщины, а уроды», потом расстреливали. Медсёстры всегда хранили для себя два патрона — второй на случай осечки.

Иногда госпиталь срочно эвакуировали, и раненых приходилось оставлять. Они просили не отдавать их живыми в руки фашистам, которые издевались над русскими ранеными. А во время наступления в госпиталь попадали раненые немцы, и их приходилось лечить, перевязывать…

Отомстила за «кровного брата»

Оригинальное название главы — «Это была не я…».

Военные годы люди вспоминают с удивлением — прошлое пронеслось, а человек остался в обыкновенной жизни, словно разделился надвое: «Это была не я…». Рассказывая, они снова встречаются сами с собой, и Алексиевич кажется, что она слышит одновременно два голоса.

Ольга Омельченко, санинструктор стрелковой роты, в шестнадцать лет стала донором крови. На одну из бутылочек с её кровью врач приклеил бумажку с адресом, и вскоре к девушке приехал кровный «брат».

Через месяц Ольга получила на него похоронку, захотела отомстить и настояла на отправке на фронт. Девушка пережила Курскую дугу. В одном из боёв двое солдат струсили, побежали, и за ними — вся цепь. Трусов расстреляли перед строем. Ольга была одной из тех, кто привёл приговор в исполнение.

После войны она тяжело заболела. Старый профессор объяснил болезнь психической травмой, полученной на войне в слишком юном возрасте, советовал выйти замуж и нарожать детей, но Ольга чувствовала себя старой.

У человека на войне стареет душа.

Замуж она всё же вышла. Родила пятерых мальчиков, оказалась хорошей мамой и бабушкой.

Дочери героя

Оригинальное название главы — «Я эти глаза и сейчас помню…».

Поиск свёл Алексиевич с двумя дочерями Героя Советского Союза Василия Коржа, ставшего белорусской легендой. Ольга и Зинаида Корж были санинструкторами в кавалерийском эскадроне.

Зина отстала от семьи во время эвакуации, прилепилась к женщине-врачу и осталась в её санчасти. После четырёх­месячных курсов медсестёр Зина вернулась в санчасть. Под Ростовом, во время бомбёжки была ранена, попала в госпиталь. В конце 1941 получила отпуск и нашла маму с сестрой и младшим братом в колхозе под Сталинградом.

Сёстры решили примкнуть к какой-нибудь военной части, но в Сталинграде их никто слушать не захотел. Они подались на Кубань к знакомым отца и попали в кавалерийский казачий корпус.

Зинаида вспоминает свой первый бой, когда корпус шёл атакой на немецкие танки. Фашисты не выдержали вида этой лавины, бросали оружие, бежали. После этого боя сёстры поняли, что им нельзя воевать вместе — «сердце не выдержит, если одна погибнет на глазах у другой».

В восемнадцать лет Зину комиссовали по состоянию здоровья — «три ранения, тяжёлая контузия». После войны отец помог дочерям привыкнуть к мирной жизни. Врачами сёстры не стали — слишком много крови было в их жизни.

Мирные военные профессии

Оригинальное название главы — «Мы не стреляли…».

На войне не только стреляли, но и готовили, стирали бельё, шили обувь, ремонтировали машины, ухаживали за лошадьми. Война наполовину состояла из обычной жизни, которую двигали обычные люди. «Мы не стреляли…», — вспоминают они.

Поварихи целыми днями ворочали неподъёмные котлы. Прачки стирали руки в кровь, отмывая задубевшую от крови одежду. Санитарки ухаживали за тяжелоранеными — мыли, кормили, подносили судно.

Девчонки были снабженцами и почтальонам, строителями и корреспон­дентами. Многие дошли до Берлина. Награждать работников «второго фронта» начали только в конце войны.

Валентина Братчикова-Борщевская, замполит прачечного отряда, в конце войны выбила награды для многих девчат. В одной немецкой деревне наткнулись на швейную мастерскую, и Валентина каждой уезжавшей домой прачке подарила по швейной машинке.

Антонина Ленкова, убегая от немцев, осела в колхозе под Сталинградом, где выучилась водить трактор. На фронт она ушла в ноябре 1942-го, когда исполнилось восемнадцать, стала собирать моторы в автобро­не­танковой полевой мастерской — «заводе на колёсах», где работали по двенадцать часов, под бомбёжкой.

Красивых девочек жалели на войне, жалели больше. ‹…› Их жалко было хоронить… Жалко было выписывать маме похоронку…

После войны выяснилось, что у девушки разрушена вся вегетативная нервная система, но Антонина всё равно окончила университет, который стал для неё вторым Сталинградом.

Война и женские потребности

Оригинальное название главы — «Требовался солдат… а хотелось быть ещё красивой…».

Даже на войне женщины старались себя украсить, хотя это было запрещено — «требовался солдат… а хотелось быть ещё красивой…». Сделать из девушек воинов было не просто — они труднее, чем мужчины, привыкали к дисциплине. Командиры не всегда понимали женские потребности.

Штурман Александра Попова, летавшая на самолётах «По-2», сделанных из дерева и ткани, только после войны узнала, что у неё всё сердце в рубцах — сказались страшные ночные полёты. А у девушек-оружейниц, поднимавших тяжёлые снаряды, прекращались месячные, после войны многие из них не смогли родить.

Во время месячных девушки вытирали ноги травой и оставляли за собой кровавый след, а брюки с засохшей кровью натирали кожу. Лишнее бельё они воровали у солдат.

Таисия Руденко с детства мечтала служить на флоте, но в Ленинградское артилле­рийское училище её приняли только по распоряжению самого Ворошилова. Чтобы не остаться после училища на берегу, Таисия выдала себя за парня, ведь женщина на корабле — плохая примета. Она стала первой женщиной-офицером ВМФ.

Женщин на войне старались беречь. Чтобы попасть на боевое задание, надо было выделиться, доказать, что справишься. Но женщины вопреки всему справлялись.

Любовь, военные браки и то, о чём не рассказывают

Оригинальное название главы — «Только поглядеть один раз…».

О любви на войне женщины говорят неохотно, словно защищаясь «от послевоенных обид и наветов». Решившиеся рассказать всё, просят изменить фамилию.

Некоторые женщины уходили на фронт вслед за любимым мужем, находили его на передовой, чтобы «только поглядеть один раз…», и, если повезёт, вместе возвращались домой. Но чаще им приходилось видеть гибель любимого человека.

Большинство фронтовичек утверждает, что мужчины относились к ним как к сёстрам, берегли. Саниструктор Софья К-вич не побоялась признаться, что была «походно-полевой женой». Бережного отношения она не знала и рассказам других фронтовичек не верит. Своего последнего «военного мужа» она любила, но его ждали жена и дети. В конце войны Софья родила от него дочь, а он вернулся к жене и забыл, словно и не было ничего. Но Софья не жалеет — она была счастлива…

Многие медсёстры влюблялись в раненных, выходили за них замуж.

Наша любовь не делилась на сегодня и на завтра, а было только — сегодня.

Послевоенные браки нередко распадались, поскольку окружающие предвзято относились к фронтовичкам. Снайпера Клавдию С-ву, вышедшую замуж после войны, муж бросил из-за того, что их дочь родилась умственно отсталой — она на войне была, убивала, поэтому и «ребёнка нормального родить не способна». Сейчас дочь живёт в сумасшедшем доме, Клавдия навещает её каждый день…

Лесная война

Оригинальное название главы — «Про бульбу дробненькую…».

Кроме войны «официальной» была и другая война, не отмеченная на карте. Там не было нейтральной полосы, «никто не мог там сосчитать всех солдат», стреляли там из охотничьих ружей и берданок. «Сражалась не армия, а народ» — партизаны и подпольщики.

Самым страшным на этой войне было не умереть, а быть готовым принести в жертву своих близких. Родственников партизан вычисляли, забирали в гестапо, пытали, использовали в качестве живого заслона во время рейдов, но ненависть была сильнее страха за близких.

Враг пришёл со злом на нашу землю… С огнём и мечом…

Партизанки-разведчицы ходили на задания со своими маленькими детьми, проносили бомбы в детских вещах. Ненависть к врагу пересилила даже материнскую любовь…

С партизанами немцы расправлялись жестоко, «за одного убитого немецкого солдата сжигали деревню». Люди помогали партизанам как могли, отдавали одежду, «последнюю дробненькую бульбу».

Особенно сильно пострадали белорусские деревни. В одной из них Алексиевич записывает рассказы женщин о войне и послевоенном голоде, когда на столе была одна картошка, по-белорусски — «бульба».

Однажды немцы пригнали к деревне пленных — «кто признает там своего, может забрать». Бабы сбежались, разобрали их по хатам — кто своих, кто чужих. А через месяц нашёлся гад — донёс в комендатуру, что чужих взяли. Пленных забрали и расстреляли. Хоронили их всей деревней и год оплакивали…

Послевоенным детям 13−14 лет приходилось браться за взрослый труд — обрабатывать землю, собирать урожай, валить лес. А жёны не верили похоронкам, ждали, и снились им мужья каждую ночь.

Из фашистских лагерей — в сталинские

Оригинальное название главы — «Мама, что такое — папа».

Алексиевич уже не может относиться к войне как к истории. Она слышит рассказы женщин-солдат, многие из которых были матерями. Они уходили на войну, оставляя маленьких детей дома, шли в партизаны, забирая их с собой. Дети не узнавали вернувшихся с фронта матерей, и это было самым болезненным для фронтовичек, ведь зачастую только воспоминания о детях помогали им выжить. Мужчин возвращалось так мало, что дети спрашивали: «Мама, что такое — папа»

Большинство тех, кто боролся с фашистами в тылу, ждали не почёт и слава, а сталинские лагеря и клеймо «врага народа». Пережившие это до сих пор боятся говорить.

Подпольщица Людмила Кашечкина побывала в гестапо, перенесла страшные пытки, была приговорена к повешенью. Из камеры смертников её переправили в французский концлагерь Кроазет, откуда она сбежала и пошла в «маки» — французские партизаны.

Вернувшись в Минск, Людмила узнала, что её муж — «враг народа», а сама она — «французская проститутка». Под подозрением были все, побывавшие в плену и оккупации.

Советский офицер в плен не сдаётся, у нас нет пленных, у нас есть предатели.

Людмила писала во все инстанции. Через полгода мужа освободили, седого, со сломанным ребром и отбитой почкой. Но он всё это считал ошибкой: «главное… мы победили».

Победа и воспоминания о сытой Германии

Оригинальное название главы — «И она прикладывает руку туда, где сердце…».

Для тех, кто дожил до Победы, жизнь разделилась на две части. Людям пришлось заново учиться любить, становиться «человеком не войны». Дошедшие до Германии заранее были готовы ненавидеть и мстить, но, увидев умирающих от голода немецких детей и женщин, кормили их супом и кашей с солдатских кухонь.

Вдоль немецких дорог стояли самодельные плакаты с надписью «Вот она — проклятая Германия!», а по дорогам шли домой люди, освобождённые из концлагерей, военнопленные, те, кого отослали сюда работать. Советская армия проходила через опустевшие посёлки — немцев убедили, что русские никого не пощадят, и они сами убивали себя, своих детей.

Телефонистка А. Раткина вспоминает историю советского офицера, который влюбился в немку. В армии было негласное правило: после захвата немецкого поселения три дня разрешалось грабить и насиловать, потом — трибунал. А тот офицер не изнасиловал, а влюбился, о чём честно признался в особом отделе. Его разжаловали, отправили в тыл.

Связистка Аглая Нестерук была потрясена, увидев хорошие дороги, богатые крестьянские дома. Русские ютились в землянках, а здесь — белые скатерти и кофе в маленьких чашечках. Аглая не понимала, «зачем им было воевать, если они так хорошо жили». А русские солдаты врывались в дома и расстреливали эту красивую жизнь.

Но всё равно мы не способны были сделать им то, что они нам сделали. Заставить их страдать так, как мы страдали.

Медсёстрам и врачам не хотелось перевязывать и лечить немецких раненых. Им приходилось учиться относиться к ним как к обычным больным. Многие медработники всю оставшуюся жизнь не могли видеть красного цвета, так напоминающего кровь.

Рассказ рядового санинструктора

Оригинальное название главы — «Вдруг страшно захотелось жить…».

Алексиевич, получает всё новые письма, находит адреса и не может остановиться, «потому что каждый раз правда невыносима». Последний рассказ-воспоминание принадлежит санинструктору Тамаре Умнягиной. Она вспоминает отступление своей стрелковой дивизии из-под Минска, когда Тамара чуть не попала с ранеными в окружение, в последний момент успела вывезти их на попутке.

Потом был Сталинград, поле боя — пропитанные кровью городские «улицы, дома, подвалы», а отступать некуда. Пополнения — молодых ребят — Наталья старалась не запоминать, так быстро они погибали.

Реклама:

Наталья вспоминает, как праздновали Победу, это слово слышалось отовсюду, «и вдруг страшно захотелось жить». В июне 1945 Наталья вышла замуж за командира роты и поехала к его родителям. Ехала героиней, а для новой родни оказалась фронтовой шлюхой.

Вернувшись в часть, Наталья узнала, что их посылают разминировать поля. Каждый день кто-то погибал. Наталья не может вспоминать, День Победы проводит за стиркой, чтобы отвлечься, и не любит военных игрушек…

Человеческая жизнь — это такой дар… Великий дар! Сам человек не хозяин этому дару.

У человека одно сердце, и для любви, и для ненависти. Даже под Сталинградом Наталья думала, как спасти своё сердце, верила, что после войны для всех начнётся счастливая жизнь. А потом долго боялась неба и вспаханной земли. Только птицы быстро забыли войну…

У войны женское лицо

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *